Зверь

— Не твоя была подмога? — Олег вымыл лицо в кадке с дождевой водой, улыбнулся: — Раз не горюешь. Боярин невесело усмехнулся и отвернулся к алой зарнице. На дворе корчмы сделалось совсем тихо, даже петухи не кричали. — Их подмога может хуже тебя обернуться. Сергей ногтями счесал со щёк засохшую глину. Рассветные лучи нимбом византийских икон озарили его длинные волосы золотом. Олег, будто с трудом, отвернулся. Чах боярин, с каждой верстой, приближавшей к столице. Уж не был остр на язык, и в глаза не глядел со злостью, всё больше смотрел куда-то вперёд, рассеяно. Забрался он в седло смиренно, взялся за поводья и сам направил коня к дороге: — Помереть бы в пути, что ли. Волк следом хмуро запрыгнул в седло. Работа ему всегда была не в тягость, Бога Олег не боялся, что ещё он мог ему сделать? Ни кола, ни двора, ни семьи, ни денег. Одно дело знал — убивать, с того и имел кусок хлеба. Дело это оказалось для царя полезным, поднялся Олег быстро, а то, что говорить не любил и с людьми не водился, то только повышало его труд в цене. Кто молча дело делает, — тот толк в нем ведает. Всегда Волк был сыт, спокоен, работу не любил, но терпел и делал исправно. Только этот златовласый боярин воду смутил, сердце будто корявой палкой проткнул и поворачивает. — Что за пытка мне с тобой, — сквозь зубы себе под нос прошипел опричник, забирая уздцы чужой лошади из белой ладони. *** — Всех? — Всех, барин, — сотник стащил со лба шапку. Игорь бросил на Диму короткий взгляд, нечего дитю разговоры эти слушать: — Поди в баню дрова сложи, завтра утром затопим. Слуга торопливо кивнул и тихонько скрылся за дверью. — Зато мы знаем, по какой дороге они двинутся, — мужик пожал плечами. — Но видно боярина человек шесть сторожит, надобно подмогу послать. — А свидетели? Хозяин, другие постояльцы? — Говорят, видели только одного: высокий, чёрные глаза и волосы, на вид грозный. Остальные, верно, в лесу отсиделись. — Или не было остальных, — хрипло протянул Игорь, он смотрел будто сквозь сотника. Сотник опешил, заговорил сбивчиво, под конец перешёл на шёпот: — Да как не было! Кто такое в одиночку-то сотворит?.. — Разузнаю кто. Больше отряды не посылать. — Гром кивнул на дверь, мол, разговор окончен. — Будем действовать тоньше. Ночь Игорь спал неспокойно. Разумовского в пути перехватить — по всему выходило пустой затеей. Поймать возле Москвы на последних верстах, да и дело сделано. Тем, кто его везёт, золота посулить, вместо топоров; псам опричным всё едино — с чьей руки есть. Но у какой переправы брать? И кого послать? Видать, самому ехать придётся, верное дело — своими руками делается. Утром Димка его еле добудился, толкать хозяина было совестно, оттого он мягко трогал барина за плечо: — Вставай, красно-солнышко, — смешно распел парень, отодвинув занавеску, лучи защекотали нос, Игорь недовольно заворчал. — Вставай, банька уж натоплена, вода нанесена, веники выложил… — Не люблю, когда только-только, — Гром открыл один глаз: — пускай постоит, поостынет... — Тогда, может, я первым опробую? — Дима заискивающе сложил ладони. В барскую баню слуги последними ходят, этот закон все знают. Но Игорь, торгуясь за пару минут сна, кивнул, отворачиваясь обратно к стене: — Добро… Сон больше не шёл. Сегодня за Громом посылали только к обеду, но отоспаться всласть не вышло. Возле кровати на стуле уже дожидались три чистых полотенца с вехоткой. Игорь улыбнулся, пришлось вставать. В горнице на столе Дима заботливо оставил холодное молоко с кренделями. Игорь зевнул, медленно опустился, соображая что нужно будет собрать к вечеру в дорогу. Да и куда ляжет эта дорога… Перекусив, захватив полотенца и вехотку, Игорь вышел во двор. Этим утром погода баловала жарким солнцем, мимо, недовольно переговариваясь, пробежали курочки пеструшки. Гром потянулся и, всё ещё рассеянный со сна, побрел к бане. В предбаннике снял рубаху и сапоги, взял одно полотенце и уже у самой двери заприметил ковш с холодной водой. Испугать Димку, пущай знает, как вперёд хозяина в баню лезть. С улыбкой стрелец подхватил ковш и тихонько отворил дверь. В мыльне Димы не было. Игорь уж подумал, может, слуга успел давно вымыться, пока он с постели вставал, но, услышав плеск воды из парилки, бесшумно заглянул в приоткрытую дверь. Без одежд он Дмитрия никогда не видел, баню тот всегда занимал после хозяина или после хозяйских гостей, по правилам. Сейчас Дима стоял спиной к двери, от горячего воздуха дышал тяжело и часто, задрав длинную шею, тянулся вверх, будто рыба на берегу. Отчего Игорь не сдвинулся с места, отчего не плеснул ковш холодной воды прямо на узкие белые плечи и упругие бёдра? Отчего бесшумно вышел за дверь. — Чертовщина какая-то, — цедил сквозь зубы Гром, пока шёл широкими шагами обратно в избу. Он всегда гневался легче, чем загоралась бумага от углей. Сердце билось часто-часто, будто… Будто что? Игорь зло кинул полотенца в горнице на лавку. Отчего кожа у него гладкая, словно мраморная, отчего ноги длинные да стройные, а ягодицы, словно у молодой девки… — Морок, не иначе, — глухо выдохнул Гром. — Схожу в церковь, помолюсь к обедни, пройдёт. *** Ехали восьмой час в тишине. Сергею бёдра натерло седлом страшно, но он, сцепив зубы, молчал. Опричник на вид был спокоен, насвистывал какой-то унылый мотив, но его настроение Сергей чуял тонко, как дичь хищника, и что-то в нём переменилось. Будто раздражён стал, озлобился. — Этой ночью ты благодарил меня за стрельцов, — каждое слово из уст Олега, как тяжелый камень, брошенный на дорогу. — Так задели слова их про барышню? — Олег свернул с дороги, лошади послушно пошли по траве в густую чащу. — Я думал, ты к такому привычный. Голос Сергея от долго молчания сделался хриплым: — Не говори, что не знаешь. Волк спрыгнул с коня, усмехнулся: — Растерял свою словоохотливость, барин? — Зато ты нашёл, — Сергей из седла слез медленно, с болью представляя, как снова в него сядет уже через несколько часов. Обернулся к опричнику, огрызнулся: — Хочешь что сказать, прямо говори. Олег вскинул бровь, будто услышал удар хлыста. — Может, и с московскими князьями договоришься? Плохие это были слова, гадкие. Олег отвёл лошадей к ручью, устало присел к водной глади и закрыл глаза. В него будто бес вселился, вымещает злобу, да не на того, на кого следует. Каждый шаг в сторону Москвы становился всё труднее. Разводили огонь, грели воду и жевали вяленое мясо с хлебом всё в том же гнетущем молчании. В тишине расправляли тюки под спальное место, тушили угли. Олег выплеснул последнюю воду в костёр и откинул ведро в сторону, когда Сергей вдруг заговорил. Голос его был спокойным, смотрел он Олегу в глаза прямо, будто и не говорил того, от чего Волку грудь в ту же секунду сдавило непонятной тоской: — Когда Разумовский старший помер, остался при мне дядька. Друг верный старика, да и всей его семьи. Был он боярином видным, все его знали да почитали, друзей у него в Новгороде было много, одним словом — лучше примера для юного наследника не сыскать. Знаешь, что он любил говорить, когда ночью приходил за мной? — Сергей наклонил голову набок, словно птица. Олег не отводил от него взгляд: — Раз на девицу похож, значит в том умысел природный. — Он равнодушно оправил ноги, привязанные на ночь веревками к стволу осины, и улёгся на бок, закрываясь грубым одеялом. — Мне было тринадцать, когда он с семьей сгорел заживо в своём доме. — Его лицо заледенело, словно маска, в голосе послышалась наигранная печаль: — Большое горе. Олег ничего не ответил. Злость в нём затихла. До полуночи он вглядывался в тусклые звёзды, размышляя о грядущем, о том, каким оно может быть, и каким станет? Глубокой ночью Сергей вздрогнул и проснулся от руки, накинувшей на него тёплую шкуру. Ещё не различая сон и явь, он схватил в темноте эту руку цепко, зашептал звонко: — Обещай, что не тронешь меня. Олег знал, что говорил он не о ноже. — Обещаю, — Волк положил широкую ладонь на чужие цепкие пальцы. — Спи, барин.