Зверь

Кадильный дым сладким облаком омывал образа, поблескивающие таинственным золотом в полумраке узких оконец церкви, и устремлялся вверх, подобно голосам певчих, возглашавших псалмы. Поодаль от медленно ступающей очереди исповедующихся к кресту и просфорам тихо переговаривались двое: — Я знаю, чего Иваныч хочет, — Василий перекрестился на зычный призыв батюшки «Аминь», отвесил поклон, продолжил: — Разумовского в Новгороде князем посадить, так для того титул надобно. — А у нас и княжна есть Черниговская на выданье, — Романов хитро улыбнулся: — норовом, как раз подстать Разумовскому. — Мы с тобой, Федька, сватов зазывать будем? — Шуйский громко рассмеялся, но, поймав строгий взгляд старых послушниц, осекся: — у Сергея ведь родных нет, а у нашей княжны отец хоть и беден, да нравом крут. — С ним Прокопенко сладит, главного воеводу московского он послушает, чай не дурак. Шуйский согласно хмыкнул и кивнул в другой конец церкви: — А она ничего, — там стояла девушка в скоромном наряде, будто и не княжна. Выдавал только взгляд гордых глаз. — Слышал ей кличку в Москве накликали, — пчелой. — Василий тихо усмехнулся в светлые усы: — языком больно жалит. — Значит с Разумовским сладит, как нужно, — Фёдор кивнул, перекрестился и хотел уже идти к выходу, но Шуйский схватил его под локоть: — Ты погляди, вон там!.. Крест целует, неужто Гром? Романов хмуро сощурился: — Он, и что с того? Шуйский пожал плечами и двинулся к дверям: — Да ничего, только я Игоря в церкви отродясь не видел. *** Глаза большие, чёрные, уши смешные, шевелятся от каждого шороха. Ступает осторожно, тянет носом воздух, травку щипнёт — тут же прислушается. Но не слышит, как в умелых руках звенит от напряжения тетива... — Тебе хлеба мало? Тонкая ладонь грубо дёрнула стрелу из чужих рук. Олег не ожидал, что барин уж проснулся, и ещё боле, что сытный завтрак ускачет от его меткой стрелы. Потому ответил рассеянно и честно: — Мало. — Ах ты, убивец, моей крови тебе мало, — Сергей сощурил заспанные глаза. Видать сорвался со спальника, как увидал, благо верёвки хватило. — Мне одно — умирать, коль мяса захотел, можешь и меня сварить. Всклокоченный защитник оленя выглядел и смешно, и печально. Сердце Олега от вида его разрывало на части. — День будет жарким, — он кивнул вниз на берег Москва-реки, близь которого остановились ночью. — Третьи сутки в пути, можно окунуться. — С самодельного лука он снял тетиву и убрал стрелы обратно в мешок, знал, что больше к ним не притронется. Словно преданный пёс, коему хозяин крикнул: «Нельзя!». Опричник зло переломил дугу лука об колено, он больше не понимал, кто кого ведёт на поводке. *** — Не пущу! — Всё равно поеду! — Ночью к лавке привяжу! — А я Фёдору Иванычу скажу, что ты меня опозорить хочешь, долг не даёшь исполнить! — Дим, ты совсем дурак? Дима горел ярче солнца, решительный, возмущённый, готовый кинуться хоть на собственного барина. — Отчего меня брать не хочешь? Думаешь бесполезный? — Слуга сменил тон на просящий, глаза голубые стали огромными. Сердце Игоря дрогнуло: — Если тебя убьют, дурень, со мной что будет? — Значит, то моя судьба, — светлые брови нахмурились. — Слуга должен быть подле хозяина и служить ему во всё время! Преданный, жаркий, славный, слову Игоря покорный. У Грома зашумело в голове, он осел на лавку, мысли дурные закрались в сердце, нельзя думать о таком, нельзя… — Собирайся, — Гром тяжело выдохнул. — С тобой препираться, только силы терять. Дима тут же сорвался с места: — Не пожалеешь, барин, — он заключил Игоря в крепкие объятья, — обещаю! *** Сергей тронул воду голой ногой осторожно, будто та кусалась. — Нагрелась? — Олег жевал травинку, сидя на берегу, и скучал. Два часа назад боярин купаться отказался, мол, холодно. — Ничего, — он повёл узкими плечами. — Пойдёт… — Да Господи прости, — Олег тяжело вздохнул, встал, скинул плащ, сапоги, рубаху, развязал шнурок штанов и, кинув насмешливый взгляд на хмурого боярина, скинул и их. Сергей широко распахнул глаза, простые мужики перед ним никогда не обнажались. — Бесстыдник, — проворчал Разумовский, но глаз не отвёл, смотрел из-под пушистых ресниц вскользь. Опричник с улыбкой расправил плечи, красуясь, знал, что есть на что посмотреть. Литые мышцы перекатывались под загорелой кожей, крепкий пресс, сильные руки, круглые ягодицы. В воду он зашёл быстро и тут же окунулся с головой. Вода превратила его волосы в гладкую чёрную волну, она облепила сильную шею блестящими завитками; от воды кожа его будто сияла, и сетка из рваных шрамов на спине и груди не казалась пугающей в лучах летнего солнца. Сергей зашёл в воду по колено, аккуратно придерживая длинную рубаху, присел на камень, вполголоса стал что-то нашептывать. — Ворожишь, боярин? — Олег с улыбкой вынырнул снова и мизинцем прочистил ухо от речной воды. — Может и так, — рыжий смотрел куда-то себе под ноги в воду. Вдруг поднял взгляд: — небось слышал байку, что я русалки сын? *** — Минувшие три ночи в Новгороде бушевал пожар, опричники утопили в Волхве больше десяти тысяч человек, ещё больше зарезали, снасильничали, ограбили. То же учинили в Торжке, Твери и Клину. В городах теперь свирепствует голод, а значит придут болезни. На обратном пути в Москву, Малюта лично задушил митрополита Филиппа в Тверском Монастыре… — Довольно, — Фёдор Иваныч поднял руку, призывая гонца замолчать. — Видишь, до чего дошли? Собственными руками своих же людей изводим. Гром молчал, сложив руки на груди и плотно сцепив зубы. Терпеть это было больше не можно. — Люди на улицах все дни кричали одно, — гонец свернул грамоту, высланную новгородским князем. — Здесь не написано, но я точно знаю… Народ вопрошал: за что батюшка Разумовский их оставил?.. — Выдвигаемся через час, — Гром кивнул посыльному, чтоб шёл. — Со мной несколько человек. Действовать будем тихо, одежду стрельцов не наденем, и в Москве о том, что меня нет — никто знать не будет. Всем сказался больным. Прокопенко сухо кивнул: — Добро. — Перекрестил молодого голову сотников и сжал его плечи: — с Богом, береги их. За ворота выехали затемно. Всего пять человек, двигались по костромскому тракту вдоль Москва-реки. Если Игорь просчитал верно, то к утру они должны были выйти на след. *** — Слышал, — Волк кивнул. Он никогда прежде не принимал на веру старые сказки о леших и русалках. Но взглянул раз в карие глаза с золотым отблеском — поверил. — Солнце уж к закату, — Сергей сощурился, глядя в небо: — а мы за сегодня и шага к Москве не сделали. — Ты наворожил? — Олег с улыбкой зевнул и вышел на берег, обтер тело холщовой тряпицей, снова надел рубаху и штаны с сапогами. Сергей вынул ноги из воды, уселся на камне по-турецки: — Может и так. — Его тонкие щиколотки опоясывали красные следы от веревки. — Зато я прожил целый день. — И ещё проживёшь не один, — Олег развернул спальники, развёл костёр. После воды дышалось легче и на душе боль немного утихла. — Пока до столицы дойдём, Царь, глядишь, и преставится. — Обещаешь? — Невесело улыбнулся Сергей, подходя к костру. Волку снова на душе сделалось гадко: — Кабы мог, обещал. Этой ночью он не привязал его к осине. То ли забыл, то ли умысел имел скрытый даже от самого себя, то ли бес рыжий глаза отвёл. Ночью приснился ему сон, а может и не сон это был вовсе, но до того прекрасен… В холодном лунном свете стройный и нагой подошёл он к воде, откинул золотые пряди на острые лопатки, зашёл в воду по щиколотки, остановился, зябко обнял себя за тонкую талию и двинулся дальше. Когда вода, будто расплавленное серебро, ласково лизнула покатые веснушчатые бёдра, он набрал воздуха в грудь и скрылся в волнах. *** — Я те такую историю расскажу, обхохочешься: однажды гарна сивушка попалася мне и моим друже в Чернигове, ну и, значит, знатно мы тогда побалахурили и забрели толпой веселой на двор княжий. А мы шо знам чей это двор? — Малой всей своей тучной фигурой изобразил такое искреннее изумление, что поверил бы и апостол Пётр у врат райских. — Хошь веруй, хошь нет, но боле всего приглянулся мне на дворе петух, така птица больша-а-а-я, я таких петухов в жизнь не видел, шо це за курицы у него родятся, думаю, страх представить! — Малой приложил обе руки к пухлым щекам. Димка слушал байки стрельца и заливисто смеялся, как ребёнок. Малой, найдя такого благодарного слушателя, уж от него не отставал. Игорь ехал поодаль, последним, до него их разговор долетал глухо, пока ехали по тракту, но как стемнело и свернули в лес, сделалось вокруг по-ночному тихо, и голоса спутников стали будто громче, хоть те и продолжали вполголоса. — Павлин это был, — Иван с привычным ему безразличием расстроил историю. — Эх ты, не разумный, — стрелец с ярким запорожским акцентом с чувством сплюнул. — Не умеешь истории бяшить, так молчи. — Игорь тоже хорошо сказывает, — Дима отсмеялся и вытер глаза рукавом. — Игорь Никитич-то? — Малой не верил. — Мы от него только приказы знаем, как сказывает, да под плеть кладёт. Дима смутился и замолчал, глядя куда-то на свои руки. Малой понимающе хмыкнул: — Повезло тебе, барин хороший достался. — Каждый день за него молюсь, — Дима согласно закивал. — И добрый, и веселый, и понимающий и даже заботливый… — Ишь, разошёлся, — Малой громкой рассмеялся, запрокинув голову: — чай не сватов зазываешь. Дима снова смутился и замолчал, щёки тронул такой румянец, что и в сумерки приметно. — Да ты не смущайся, поди уж приметил себе девицу для сватов? Димка отрицательно мотнул головой и залился румянцем пуще прежнего. — Ай да, — Малой понял по-своему. — И без сватов милуетесь? Какая она, хоть пару слов скажи… — Да что ты говоришь такое, — юноша тяжело вздохнул. — Я до службы готовился в монастырь идти, но батюшка тяжело заболел да и помер прошлой весной. Чтоб матушке с сестрицами прожить, пришлось мне поехать в город на заработки. Малой цыкнул зубом и покачал головой: — Ну дела, Димка, кто ж нынче себя взаправду для Господа бережёт, — он снова усмехнулся: — Видать, Бог тебя выбрал. Игорь сжал поводья в пальцах до побелевших костяшек. Сердце, предатель, снова забилось часто-часто. Нетронутый, чистый, совсем невинный, как дитя. Да куда ж тебя, Игорь, нелёгкая заводит, куда тянет. Такого и в мыслях тронуть, грех не отмолить. — Привал, — хрипло гаркнул Гром и свернул на проселочную.