Зверь

— Вот тут гляди, — широкая рука примяла тугие листья осоки к маслянисто-чёрной земле. — От берега близко, на мокрой земле шибко видно… — Лошадь… Нет, две. — Две, — второй кивнул. Махнул остальным: — Верно, вяжем. — Здесь сиди, — высокий мужчина всучил белокурому парнише короткую саблю. — И чтоб в лес ни ногой. Голос его таким стал: любому понятно — перечить не нужно. На тонкой шее судорожно дернулся острый кадык, парень двумя руками схватил саблю, всего на мгновение отпустив уздцы; лошадь взбрыкнула, он спешно подхватил поводья и натянул, пряча саблю за пазухой. Игорь тяжело вздохнул и, пришпорив коня, двинулся к остальным. — Совсем уж близко, — Иван спешился, за ним остальные. — Оставим коней здесь. — Подстережем лихо, пока оно тихо, — Малой подмигнул и вытащил из рукава нож. Волк знал, как подкрасться к жертве тайно, не с подветренной стороны утаиться от глаз, да не знал каково, когда холодное лезвие упирается в щёку ещё до рассвета. Позади него послышался спокойный голос с ярким акцентом: — Токмо дёрнись, яхонтовый, глазоньки-то повыколупливаю, — елейный голос запорожца явно не вязался со словом. — В мошне есть серебро и немного мяса, забирай, — прохрипел Волк, он щурился, силясь в предрассветном зареве найти своего пленного. Златовласая голова всегда ясно виднелась на фоне серых лесных сумерек: боярина не связали, и даже не приставили нож к горлу. Ему подал руку высокий мужчина, лицом с разбойником никак не схожий, уж больно породистого вида черты. — Боярин Разумовский? — Говорил он терпеливо и руку не опускал, хоть Сергей и медлил принять помощь: смотрел на него с земли, словно загнанный зверёк. — Я к вам от Фёдора Ивановича Прокопенко, первого московского воеводы, по делу тайному и скорому. Мои люди не причинят вам вреда, мы лишь доставим вас в Москву, минуя опричников и прочих царских глаз. — Старому воеводе обо мне какая печаль, — поднялся Разумовский без чужой помощи, отряхнул колени и смахнул мокрые пряди медных волос за спину. — Да отпустите вы его, он-то в чём провинился? — Боярин устало усмехнулся и кивнул на опричника: — всего-то хотел взять то, что обещали любому. Какая там нынче в Москве цена моей голове? — Ай нельзя, барин, — тучный опричник надавил на щеку Волка сильнее и за локоть подтянул на ноги. Глаза Олега сделались страшными. Только отступись, отвернись, отвлекись и опомниться не успеешь, как намотает твои кишки вокруг ели. — Ежели он перво нас в Москву доложит? Рисковать мы не любим… — Иваныч сказал заплатить, — мужчина отрезал грубо. Достал из внутреннего кармана увесистый мешок, подошёл к опричнику близко: — за пятьдесят золотых забудешь, кто такой боярин Разумовский и где ты его встречал? И сейчас, под разлапистыми вековыми елями, в сумеречном сером воздухе подмосковного леса Олега обухом ударило по голове знание — что не забудет и за сотню, и тысячу. — А ты кто такой будешь? — Прошипел опричник, агатовые глаза сверкнули в темноте, словно звериные. Мужчина и бровью не повёл. — Сотенный голова Гром. — Стрельцы нынче, как собаки дворовые, по лесам рыщут, добычу опричников выкупают? — Олег сплюнул стрельцу под ноги и оскалился: — низко падаешь, голова. — Да какое тебе дело, — Гром улыбнулся широко, будто был готов заключить опричника в объятия, только глаза заледенели: — Бери деньги и поди прочь. — С чего такая щедрость? — Голос боярина зазвенел недоверием. — Сотенный голова с отрядом и пятьдесят золотых, — он изогнул светлую бровь, сложил белые руки на груди: — чего Фёдору Иванычу надобно, говори прямо и сейчас. — Ты гляди, ещё ягозит, — тучный стрелец позади Волка громко рассмеялся. — Барин, обратно на поводок так сильно охота? — Откуда мне знать, что поводок на кандалы не меняю, — Разумовский зашипел ядовитой змеей, — может, мне век не расплатиться за такую щедрость? — Расплатиться или нет: на то у тебя целая жизнь останется, — Гром бесцеремонно затолкал мешочек в карман опричника и похлопал того по щеке: — а с этим псом тебе одна дорога — смерть. Характером Сергей пошёл в прямой да стройный ствол берёзы, у которой и нашли его подкидышем. Если заупрямился, — туши свет, выноси образа. Легче гору свернуть, да время обернуть вспять, чем переубедить Разумовского. — Говори, Сотник, — голос боярина стал спокойным, но в том спокойствии обман. Глаза горели пуще адова пламени, слова ядом преисполнились. Даже Олегу стало не по себе. — Какое лихо в Москве народилось, что вы меня, беса безродного, в помощники зовёте? Гром заметно напряг плечи и спину. Вызволение боярина он представлял себе куда проще, без лишних разговоров и торгов. — Тебе не понравится то, что я скажу. Разумовский насмешливо дёрнул плечом: — Знаю. — Не знаешь, боярин. — Игорь тяжело покачал головой. — Тебе тяжело будет это слышать, дождёмся Москвы, а там… — Говори, — подбородок Сергея дрогнул, глаза остекленели. Он, кажется, знал уже всё, сердцем чуял. Гром подошёл к боярину ближе, медленно подбирая слова, голос его стал глухим и хриплым: — За тех опричников, которых прислали за тобой пять дней назад и которых ты извёл, и за бунт, что после организовали твои люди, Новгород был сожжен в минувшие три дня. Разбой, с царского повеления, учинили страшный, все города близь разорены также. Боярин выставил вперёд ладонь и облокотился о ровный ствол дерева. Лицо его не изменилось, смотрел он прямо перед собой, не мигая. Повисла гнетущая тишина, Волк мог в ней расслышать, как тяжело дышит позади грузный стрелец, как в верстах пяти кукует ранняя кукушка. — Сколько? — Сергей выронил одно слово, будто колечко упало из рук и покатилось за порог. Гром не хотел отвечать, то было видно по его лицу — скривился, будто от боли: — Больше десяти тысяч. Сергей привалился к дереву плечом. Задышал часто. Перед глазами, словно наяву, пронеслись картины тех дней, будто он был там, видел Волхву багряную от крови, слышал крики, вдыхал запах жжёной плоти. Церквей в Новгороде не счесть, стоят белокаменные с золотыми главками, будто прекрасные невесты, да только, где Бог? Не в этих землях, здешние места он покинул давно. Сергей рассмеялся мягко, совсем тихо, провёл рукой по лицу, от ладони на щеке остался след свежей земли, он повернулся к опричнику: — Давеча, говорил мне, что сила во мне есть, — он отнял руку от лица и взглянул на свои пальцы, будто видел впервые. По всему ясно, боярин не в себе: — и что по силе мука мне будет. А такое кто вынесет? Волк стиснул зубы. — Не твоя вина, — приходилось смотреть искоса, шея затекла от чужой руки, грубо схватившей за загривок, щеку больно жгло острым железом, но он не роптал, затих, — на Новгород у Царя всегда зуб, сам знаешь. Не поддавайся, боярин… — Олег отчего-то перешёл на шёпот. — Не поддавайся… Сергей, может, и завыл бы и зарыдал, но не умел. Ещё в детстве заметил, что от солёных ручьев на щеках и молитв на устах дело не спорилось. Помощи, кроме своих плеч, искать негде. — А боярин тебе на что? — Волк огрызнулся на стрельца, дёрнулся всем телом, но держали крепко: — Что он теперь сделает? — Многое, — между бровей Грома залегла хмурая глубокая складка: — Но это не твоего опричного ума дело. Знаешь, кто жёг эти города, насиловал и грабил? Твои братья. — Меня с ними не было, — Волк отплюнулся, но в глазах мелькнула старая, давно уж не заживающая, тоска. — Да, — Гром сощурился. — Ты вёл первого Новгородского боярина на смертную казнь, очень был занят. — Довольно, — Разумовский поднял на стрельца взгляд. Когда ломает изнутри горе, это и по лицу видно. Красота его будто поблекла, серое кружево печали скрыло черты. — От меня больше не выйдет толку, отвечу за содеянное в Москве и хватит... — Нет, боярин, — Сотник дал знак стрельцам собирать вещи, что лежали вокруг углей от костра. — Поедешь с нами, кое-что ещё можно исправить. Волк дернулся в последний раз, выдохнул и прохрипел тихо, совсем для себя не свойственно: — Барин, забери деньги, я другого хочу. Стрелец взял под уздцы лошадь, что привёл его человек, потрепал её по лобастой морде и, не оборачиваясь к опричнику, будто обращался к лошади, громко усмехнулся: — Раз не деньги, значит власть. Извини, мужик, с этим не помогу. — Другого хочу, — терпеливо процедил Волк, дождался вопросительного взгляда Грома и выдохнул: — бери меня в дело, не пожалеешь. — А тебе какая печаль? — Стрелец удивленно вскинул бровь, посмотрел на Разумовского, затем на опричника, снова на боярина и… Вдруг переменился в лице. Будто смутился, но себя одернул. Прикусил губу, отвернулся и кивнул, боле не желая смотреть в его сторону: — Свяжите и посадите на лошадь, в Москве порешаем.