Зверь

В город въехали не по главной дороге, а свернули с тракта и через мост. Людных улиц сторонились, лицо скрывали чёрными накидками и голоса не подавали. Уже у самого дома Игорь отпустил двоих, при себе оставил только Малого на всякий и Диму. — Боярину отведём комнату, а ты ночуй в пустом деннике, — Гром кивнул Олегу на сарай возле дома: — я с тобой спать под одной крышей не стану. Волк не препирался, даже не взглянул на него, просто открыл дверь и бесшумно скрылся в деревянном пристрое. — До чего странный, — протянул Дима благоговейным шёпотом. — Ты странных не встречал, — хмыкнул Разумовский и по-хозяйски первым вошёл в дом. Гром оставил Малого во дворе на ночь и хмуро зашёл следом. Дима последним скромно затворил дверь и быстро вытащил из-под печки два каравая и квас. Боярин равнодушно прошёл мимо снеди на столе к увесистым книгам, расставленным на полках вдоль стен. Тонкие пальцы в золотых перстнях с шелестом пробежались по древним корешкам: — Стрелец, — голос его больше походил на приказ, даже когда он говорил просто: — книжки любишь? — Это слуги, — бросил Игорь, снимая сапоги и плащ. Разумовский впервые посмотрел на Диму, всю дорогу он ни разу его не приметил: — Больно балуешь, — Сергей отвернулся обратно к книгам. — Как тебя по имени, мудрый слуга? От такого боярского обращения Дима глупо разулыбался, заправил белокурую прядь за порозовевшее ухо: — Дмитрий! И я это так, для семинарии… Глаза Разумовского потемнели, он снова медленно повернулся к слуге: — Тогда на кой тебе книги читать, молись да лбом об пол храма бей, — он зло улыбнулся: — велика наука. Как там было, в ветхом завете? — Сергей сощурился, будто вспоминал: — «Во многой мудрости — много печали. И кто умножает познание своё, тот умножает скорбь». А ты, я гляжу, совсем счастья не видишь. Дима потупил взгляд и ничего не ответил. Когда боярин упрекает, крестьянин может только согласно кивнуть. Гром раздраженно закатил глаза, отломил кусок от каравая, подошёл к Диме, положил горячую ладонь на мягкую щеку, какую щетина ещё не касалась: — Давай, ещё пореви тут, — беззлобно проворчал он и кивнул боярину на дверь в соседние комнаты: — спать будешь на кровати, я гостеприимный хозяин. Сергей улыбнулся тонко и, боле ничего не говоря, вышел в соседнюю комнату, тихо притворив за собой дверь. — Острый у боярина язык, — Игорь усмехнулся и сел на лавку, разлил квас в две кружки: — да ты не слушай, мы такое дело сегодня сделали, можем и поспать спокойно. Ты на печку забирайся, я на лавке лягу. Дима заупрямился: — Нет, мне на лавке привычнее. Дальше ели молча. По-всему было видно: Дима ещё таил печаль, надувал губы, словно дитя, и хмурил светлые брови. — Что он тебе сказал? Дима шмыгнул носом, собрал крошки со стола и завязал остатки ужина в платок: — Из Екклизиаста. Игорь знал, как Димка любит свои книги, как любовно стирает с них пыль по воскресеньям, как моет ладони перед тем, как сесть за чтение. Он предпринимал множество тщетных попыток приучить и хозяина к чтению священного писания, но Гром, который ходил в храм только при угрозе отлучения от церкви и службы, и только по большим праздникам, держал оборону стойко, чем всегда расстраивал своего слугу. — Почитай мне что-нибудь из этого Екклизиаста, — Игорь сбросил кафтан на лавку и забрался на печь под одеяло. Сытость и тепло нещадно клонили в сон. Дима просиял, скоро зажег лучины, вытащил с полки какой-то том и уселся на лавку с ногами, открывая закладку: — Я тебе любимое прочту, — Дима сложил руки перед собой, будто в молитве. Игорь с трудом держал веки открытыми, голос Димы доносился до него будто издалека, и говорил он что-то прекрасное, что трогало сердце и тревожно становилось душе, и были эти слова до того хороши, что причиняли глухую боль своей правдой… …если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий… …если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, и могу горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто… …и если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы… …любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится и не гордится, не ищет своего, не мыслит зла; всему верит, всего надеется, всё переносит… …любовь никогда не перестаёт, хоть и пророчества прекратятся и языки умолкнут и знание упразднится… *** Сквозь худую крышу в сарай заглядывали звезды, но смотреть им было не на что, потому их холодный свет не цеплялся за грязные доски и не путался в стогах свежего сена, он скользил между, утекая и не освещая ничего вокруг. Волк не спал, тяжёлые мысли не давали глазам, наконец, успокоиться. Как он оказался здесь, что за судьба вела за руку? Рыжеволосый боярин легко вскрыл его сердце, давно запечатанное наглухо, словно ножичком, и бесстыжей своей рукой вынул из грудной клетки себе на потеху. Что ему с такой раной делать? Куда идти? И не любовь это, не бывает такой любви, никогда и нигде. Блажь или, может, его прогнившее сердце истосковалось по правой службе? Бесцельная жизнь иссушает, угнетает чувства, отупляет. А тут он, не золота, но жизни целой стоит. Волк верно знал, сколько бед ждёт Разумовского, на Русской земле так заведено — не дай Бог тебе узнать то, что ты можешь вынести. А боярин мог многое. Олег хотел стать сопричастным, притронуться хоть кончиками пальцев к тому, что после назовут историей… Только до величия и славы ему дела нет. Зато веснушчатые плечи и белозубая чуть безумная улыбка появлялись перед ним тут же, стоило закрыть глаза. Как тут уснёшь. *** Ночную тишину резко прорезал сухой кашель. Игорь дернулся, ошалело со сна распахнул глаза. Кашель повторился снова. — Дима, — прохрипел он строго в темноту, вокруг было не видно ни зги. — Давай на печь, быстро. — Барин, да как можно… — Быстро, я сказал! А то высеку. Скрип половиц, затем деревянной лестницы, рядом что-то заворочалось, под одеяло проникло тепло чужого тела. Дима свернулся калачиком рядом виновато и скромно. Плечи у него совсем тонкие, подумалось Игорю. Он тут же отмёл эту мысль. А ноги длинные, пятки почти касаются его… Он прогнал и эту. Через пару минут тёплое тело расслабилось, засопело ровно и мерно, чужая рука расслабленно соскользнула назад и локтем упёрлась Игорю в живот, а он почувствовал, будто раскалённое железо коснулось его. И эту мысль заглушить было уже невозможно. Надо уйти самому на лавку — верно, да только Игорь отчего-то не двигался с места. Он вдруг и так близко, что одуреть можно… Нос стрельца задевали мягкие локоны, чуть двинуться вперёд — и можно коснуться мягкой кожи в покатом изгибе шеи, а уж как пахнет Дима… — Господи, прости, примири и укроти, — зашептал Игорь, а рука по своей воле нашла край чужой рубахи и стиснула, — прости, примири и укроти… Кончиками пальцев Игорь теперь верно знал, — у Димы горячие бёдра, а кожа нежнее бархата; под одеялом тёплым и от жара печи отогрелся быстро. Гром бесшумно соскользнул на пол и ударил себя по щеке. Сволочь, пёс паскудный, бес развратный, гореть тебе в геенне и нет боле надежды на спасение… *** — Отец дома? — Фёдор Иваныч порог не переступал, итак пришёл поздно вечером, так ещё и без приглашения. Смотрела она искоса, цепко. Будто ощупывала, такой палец в рот не клади, без головы останешься. — Дома, — она быстро махнула рукой дворовой девке, мол, поди прочь, — только это без толку. — Знаю, Князь нынче, как в Москву приехал, всё затворником сидит, — мужчина поправил пояс на порядочном брюшке и устало вздохнул: — поговорить надо. — Надо, — девушка сочувственно кивнула и оправила алую косу на левом плече, — но не выйдет. — Да чего ты мне голову морочишь, Юль, — Фёдор Иваныч княжну ещё пигалицей на спине носил, оттого мог в выражениях не стесняться: — давай по-хорошему — докладывай отцу, Фёдор пришёл. — Болен он, — Юля сдалась и сделала шаг в сторону, пропуская позднего гостя в терем: — Давно и сильно. Не говорит, не встаёт, врача приставили и священника. Старик стянул шапку с седой головы и медленно опустился на лавку: — Так чего ж ты молчишь? — Фёдор Иваныч медленно набирал обороты злости: — Ты хоть понимаешь, что это значит? — Что замуж меня быстрее продать надо? Чтоб княжество не ушло из-под твоего бдительного носа, дядя? — Юля резко ударила ладонью по столешнице, взгляд её стал, словно нож острый: — Я знаю твои повадки, — она села к нему близко, и заговорила строго, совсем по-мужски: — для чего нас с отцом в Москву из Чернигова вызвал, а? — Так ведь я тебе такого мужа сыскал! — Фёдор Иванович схватился за голову: — и богатый, и молодой, и красивый. Юля громко расхохоталась, из соседней комнаты испуганно выглянула девка и тут же скрылась. — Сумасшедший он, — хрипло усмехнулась княжна: — это вся Москва знает. *** Зарница после тёмной туманной ночи затеялась ясная. Птичий гвалт разбил хрустальный воздух предрассветной тишины. Первые лучи, пробиваясь сквозь листву деревьев за окном, расписали стены горницы узорчатым светом. За окном шум начался безобидно, издалека, но всё ближе и ближе раздавались нестройные крики, не то плач, не то клич… Грянул колокольный звон, он открыл глаза всем, кто этим ранним утром мирно спал в доме. Теперь уж крики за окном стали ясными, толпа кричала у самых ворот. — Колокола, — Дима вылез из-под одеяла, обернулся, не нашёл барина и свесился с печки вниз, — колокола, разве уже заутренняя?.. Дверь резко распахнулась, на пороге показался всклокоченный Малой, выглядел он до того взволнованным, что не мог произнести ни слова, чего с ним раньше никогда не случалось. Медленно открылась дверь спальни, за ней показалось хмурое лицо боярина Разумовского: — С ума спятили, — боярин сладко зевнул: — чего орут? Малой схватился за меч, затем за голову, снова за меч, хлопнул себя по коленям: — Да это, да как же… — Глаза его метались из стороны в сторону, будто случилось с ним душевное расстройство: — Прости Господи, — он трижды лихорадочно перекрестился: — Царь-батюшка помер. Гром толкнул его в сторону и выбежал во двор, глянуть за ворота. Димка соскочил с печи и кинулся следом. Малой прошёл два шага и осел на лавку возле курятника. Сергей вышел не спеша, общее волнение его вовсе не коснулось, облокотился плечом на дверной откос и с улыбкой сложил руки на груди. Слева показался Олег, выглядел он, как и все, ещё заспанно: — Я же обещал тебе, — он усмехнулся. — Суета сует, сказал Екклесиаст, — Сергей окинул безразличным взглядом беснующуюся толпу людей за воротами, двигавшуюся в Кремль, — всё суета…