Зверь

— Знаю, что хочешь предложить, — Разумовский говорил тихо, хоть между углом бани и северным срубом дома в общем крике толпы и тяжелом медном звоне колоколов их было трудно подслушать, — готов мне присягнуть. Как почувствуешь, что знаешь всё — сделай шаг назад, окинь новым взором, ибо ты ошибаешься. Разумовский был уверен, что знал наперёд всё: — Новый Царь привечать опричников не станет, и тебе с моей головы больше проку нет. — Рыжий зло улыбнулся, меж алых губ мелькнули белые зубы: — а если затаю на тебя злобу, — со свету изживу. — Верю, — Волк сухо кивнул. Его лицо не выражало ровным счетом ничего. — Только времена сейчас будут сложные, кто друг, кто враг — не разберёшь. — Он криво улыбнулся: — сегодняшний враг, чьё положение точно знаешь, станет лучше вчерашнего друга. — А на что ты сгодишься? — Сергей ворчливо хмыкнул и двинулся обратно к дому. Широкая ладонь с силой сжала его предплечье. Говорил он хрипло, дышал тяжело, будто через силу, но голос его оставался ровным: — Кости у тебя тонкие, кожа белая, нежная… Любой ветерок случайный принести беду может. Сергей мгновенно озлобился, рванул руку из чужой хватки, но куда там: — Пусти, закричу. Олег тихо рассмеялся, будто далекие раскаты июльской грозы: — Голос твой, да язычок острый, — он медленно отпустил чужую руку: — вот и всё оружие. В дом Разумовский вернулся чернее тучи. Все были в сборе: во главе стола сидел новый гость, боярин его узнал сразу. Московский Воевода приезжал на похороны отца, распоряжаться последней волей покойного. Сергей тогда хорошо запомнил его взгляд: невероятная смесь из сочувствия, отвращения и страха. — …вот оно как случается, мы предполагаем — Бог располагает, за всем не уследишь, всего не… — Старик осекся, не отнимая платка от лысины, его взгляд встретился с жёсткими золотыми глазами. Разумовский всё ещё не мог унять бурю внутри. — Серёжа, Живой! Вот радость в этот скорбный день! — Фёдор Иваныч распростер руки, явно приглашая боярина в свои объятия. Разумовский медленно опустился на лавку на другом конце стола: — Твой стрелецкий пёс сказал, у тебя дело, — Сергей кивнул на Грома, у которого лицо вытянулось от возмущения, — рассказывай. — О таких делах скоро не говорят, — Фёдор Иваныч убрал платок в карман и красноречиво обвёл взглядом тех, чьи уши считал в комнате явно лишними. — Надобно не спешить, а всё по порядку… — При нём говори свободно. — Разумовский, не глядя, махнул рукой в сторону Волка у двери за его спиной: — это теперь мой человек, тайн от него не имею, а за мудрого слугу ручается твой стрелец: — Разумовский пытливо взглянул на Грома. Тот хмуро, но уверенно кивнул. Олег почувствовал острый укол в сердце, «мой человек» — не думал он, что от открытой причастности может стать приятно. — Не терпится тебе, боярин, — Прокопенко покачал головой, но начал издалека: — замысел наш прост, ещё с твоим батюшкой мы сговаривались посадить на княжество Новгородское Разумовских, у отца твоего, царство ему небесное, — воевода перекрестился, — не вышло. Но с тобой мы можем дело сладить… Сергей удивленным не выглядел, он спрятал глаза, смотрел куда-то себе на колени, где сцепил тонкие пальцы в замок: — Кто она? Фёдор Иваныч тяжело вздохнул, вокруг да около боярин ходить не давал: — Дочь Князя Черниговского. Разумовский вдруг усмехнулся, взгляд его стал таким, каким цыгане на базарах порчу наводят: — Всё просчитал, Фёдор Иваныч, ай да молодец, и подобрал себе на все роли людей надёжных: кто волю исполнит твою быстро и беспрекословно, поминая, что твоя рука довела их до власти. — Сергей поднялся из-за стола и, облокотившись на него ладонями, навис словно птица. Золото волос рассыпалось по его плечам. — Не думай, что ты спас мне жизнь: мой враг, теперь мне союзник. Представь, на что я способен, если и эта смерть меня не взяла: — он снова махнул рукой себе за плечо на мрачную фигуру бывшего опричника. — И Черниговского князя ты поставил, эту историю вся Москва знает, коли тебе будут все князья обязаны, а не Царю, ясно, кто править станет. Старик резко вскочил на ноги, лицо его побагровело от ярости: — Ты чего несёшь, щенок, последнее разумение в пути отбил? — Он с силой ударил себя в грудь кулаком и закрыл глаза: — Я же с добрым сердцем к тебе, ты хоть знаешь, что сейчас в Новгороде творится? А ведь всё из-за тебя, дурень! Рука Олега непроизвольно дернулась к мечу, но он вовремя и с удивлением остановился. — Виноват, — Сергей склонился ниже над столом, будто от удара, лицо его посерело: — того я себе никогда не прощу. — Без тебя Новгород погрязнет в смуте, не дай Бог в Выборг на поклон пойдут, — Иваныч сплюнул. — Я не для себя, и не для тебя стараюсь… Разумовский зло улыбнулся, только в глазах осталась тоска: — Без меня Новгороду конец, это теперь все понимают. Все земли вокруг города и так принадлежат мне. Сергей последний раз обвёл всех взглядом из-под золотистых ресниц, глаза его сделались почти сонными, будто от непереносимой скуки, он кивнул кротко хозяину дома и двинулся к выходу, Олег немой тенью проследовал за ним. У самой двери Разумовский бросил острый взгляд на старика: — Не люблю оставаться в долгу. И вышел вон. Прокопенко мешком осел обратно на лавку: — Как с таким рыжим бесом сладить, ты мне скажи? — Иваныч снова вытащил платок. — А этого хмурого он где взял? — Этот тот опричник, что его в Москву вёл, — Гром выглядел растеряно. Сцена, только что развернувшаяся в его доме, была странной и забавной и, кажется, у боярина Разумовского имелась чудесная сила выходить из любого горя не опалённым, более того, с выгодой. — Вот оно что, — Воевода медленно покачал головой, складка между бровей его стала ещё глубже: — значит, хочет всё сам сладить, ну добро… — Старик поднялся, тяжело похлопал Игоря по сильному плечу: — время ещё покажет… Дима отмер, как только за последним гостем закрылась дверь, расслабил плечи и доверчиво заглянул хозяину в глаза: — Хорошо, что ушли, — почти шёпотом выдохнул он. — Теперь спокойнее будет. Гром улыбнулся ему странно, будто натужено, раньше всегда смотрел открыто, а теперь глаза отводит. Дима беспокойно сложил ладони перед собой на столе. Теперь, когда между ними была только тишина опустевшего дома, слуга точно чуял, что-то не то… — Всё-таки до чего боярин красив, — Дима тяжело вздохнул и двинулся к печке. Нужно было ещё курицу ощипать, тесто поставить, морковку со двора подергать, воды нанести — вокруг может весь мир с ума сойти, а обед пропускать нельзя. — Кожа такая белая и волосы… Я таких никогда не видел! Теперь верю, что кажут, мол, в Звенигороде его священник один в церковь не хотел пускать, что-то есть в нем такое… — Дима достал горшки, смахнул с них пыль и остановился, всматриваясь в гладкий керамический бок, подбирая слова: — не человеческое… — Не заметил, — прохрипел Гром, подошёл к своим сапогам у двери, быстро надел и вышел. *** Разумовский остановился у белоснежных стен Кремля, приложил к глазам узкую ладонь козырьком, сощурился от солнца: — Церковь переполнена, молятся за упокой своего душегуба, — он перевёл взгляд на спутника: — отчего русская душа такая доверчивая? Олег промолчал, Сергей не обиделся. Молчаливый Волк был ему и привычнее. — Проводишь меня к дому княжны, — они медленно двинулись вдоль стены, солнце палило нещадно, совсем по-летнему. — И на сегодня будешь свободен. — Свататься станешь, — Волк странно оскалился. — Тебе-то какое дело, — Разумовский махнул рукой. — Придёшь за мной утром. — Разве можно ночевать в доме с младой, — Волк всё настаивал. Сергей раздраженно дернул плечом, молчаливый Олег теперь нравился ему ещё больше: — Твоё дело следовать за мной, — сказал-отрезал. — Вопросов от тебя мне не нужно. *** Дима весь день ходил по дому. Сменил белье на хозяйской кровати, затеял стирку, приготовил обед да ужин, вымел сор из горницы, начистил посуду и уселся читать. Прочитал Дима до глубокой ночи. Хозяина всё не было. *** Двери пивной ходили ходуном: открывали и закрывали их с такой силой, будто хотели сорвать с петель с мясом. Высокий мужчина в чёрной одежде подошёл к столу, за которым уже сидело несколько человек. Стоило ему опуститься на лавку, остальные в страхе покинули свои места, прихватив выпивку. Олег пил много и по-скотски. Не считая кружек и времени. Всё смешалось перед глазами, превратилось в серое месиво унылой непроглядной тоски. Причину Волк знал четко, но вызывать её из глубин души снова не хотел, потому пил бездумно, сохраняя в голове спасительную пустоту. За столом позади него веселая компания прекратила горланить похабные песни, один из своры заговорил писклявым голосом: — У греков есть байка така, сказывают из-за красивой бабы однажды война началась, токмо у нас не баба, а Разумовский княжества вконец рассорит… Компания подхватила дружный хохот, один стучал ладонью по столу от смеха. — Видел я его, давеча, на площади, всё так же неприлично красив, как и пять лет назад, когда приезжал на поклон к Царю. И время его не берёт. — Не берёт, конечно, он же с бесами водится. — Да не с бесами, а с мужиками. Снова дружный хохот. — Ох, я б его вот этими вот руками за белый зад бы ухватил, он у него чай нежнее, чем у моей девки, все дни на пуховой перинке-то спать… Олег плавно поднялся из-за стола и вынул меч. *** — Скорее к апрашечьим рядам! Скорее! — Мимо околицы пробежал оборванец в худой одежонке, одной рукой он на бегу придерживал дырявую шапку: — Там мужику руки отрезали! Жуть, айда глядеть! Дима проводил его хмурым взглядом и отворил колику. За ней стоял Гром, пьяный вусмерть. — Что, тоже на апрашечьих? — Устало вздохнул Дима и подлез хозяину под руку, помогая добраться до дома. — Нет, — Игорь честно замотал головой. — В стрелецкой трапезной... — Все запасы Кремлевские вылакал, — с улыбкой пожурил слуга. Гром ответил уклончиво: — Ну, не все… В доме Дима сгрузил его на лавку, стянул сапоги, кафтан, принялся за веревочки на рубахе, на его пальцы опустилась тёплая смуглая рука в шершавых мозолях от рукоятки меча. — Если ты уйдёшь, что со мной будет, — прохрипел стрелец. Дима смутился, но вида не подал. Выпившего русского всегда на нежность тянет. — А если останешься, будет ещё хуже… А вот этих слов Дима пропустить не мог, поднял на хозяина огромные испуганные глаза: — Неужто гонишь? — Он упал на колени, схватил ногу Игоря в крепкие объятия. — Не прогоняй! Мне пойти ж совсем будет некуда, да я… я… Игорь смотрел странно, но с улыбкой: — До того ты мне люб, Дима, — его голос стал совсем тихим и хриплым. — До того люб… — Так и не гони! — Дима просиял белозубой улыбкой: — И всё у нас хорошо будет. — Любовь честная, Дима, в Москве была да перевелась вся, — тёплая ладонь привычно скользнула на мягкую щеку и привычно Дима доверчиво прильнул к ней. Игорь задышал тяжело, будто только пробежал семь вёрст, — осталось нам либо совсем без любви, либо срамная да скотская… — Что ты такое говоришь, барин, — Дима отнял чужую ладонь, в его руке она была будто огромной, — откуда в тебе столько ненависти, к кому? — К себе, — взгляд Игоря всё больше становился отстранённым, будто не здесь, будто не он… — За что тебе, — прошептал Дима. — Вижу, как мучаешься, за что ж тебе это… — Дима чуть не плакал, до того вид у хозяина был будто горем убитый. — За это. Целовал Игорь онемевшего слугу, как в последний раз, ведь это и был последний. Пробуя на вкус нежные влажные губы, запоминая, лаская с чувством, он с жадностью спустился ещё ниже на уголок рта, к мягкому подбородку, совсем обезумев, Игорь мазнул по красивой линии скул… Дима выбежал во двор, оглушительно хлопнув дверью.