Зверь

Собаки брехали в закатных сумерках, будто нищий тряс медную кружку с подаянием. В сером воздухе ещё можно было различить, как чёрные тела кидались на забор, сотрясая изгородь, обвитую зелёным вьюнком. В деревянную калитку постучал мужчина в дорогом, но пыльном с долгой дороги, плаще с бархатным подбоем. Собаки залаяли громче. — Чего так поздно? — Во двор вышла девка, сонно потирая глаза. — Зови хозяйку, — мужчина улыбнулся, отвесил неглубокий поклон: — скажи, жених приехал. *** Дима рухнул на землю уже у самой окраины, окончательно выбившись из сил. Голые пятки ободрали мелкие камни на дороге, штаны порвались на коленках, грудь теснило загнанное дыхание. Дима зажмурился, сжался, раскачиваясь из стороны в сторону, тихонько всхлипнул и завыл: — Почему он, ну почему, — из груди вырывались рваные рыдания. — За что мне это, Господи, — он поднял огромные голубые глаза к небу. Звёзды холодно разрезали острым светом немой купол ночного свода. Если б был кто другой, Дима бы и слёз лить не стал. Собрал бы свои вещи, коих немного, и ушёл на заработки. Идти ему некуда, но и мир не без добрых людей. Губы все ещё горели, помнили и стыдились. Внизу живота тянуло сладко и будто больно… Дима закрыл лицо руками, от соленых слёз жгло щёки и веки. Ему и стыдно, и приятно… А оттого и страшно. За спиной послышались спешные шаги, Дима обернулся, сперва дернулся, но замер. Запыхавшийся Игорь упал на колени, будто подкошенный, касаясь лбом чужих голых ступней. От него всё ещё несло хмелем на несколько вёрст, но голова уже была ясная: — Прости, Христом Богом молю, прости… — Он ногтями расцарапал землю возле ног Димы, обдирая пальцы в кровь. — Брани меня, проклинай… Проси всё, что хочешь, всё тебе отдам, только останься при мне. — Игорь поднял голову, взгляд его стал таким, что терпеть невозможно. — Я поклянусь, что больше тебя не трону, чем скажешь, тем и поклянусь… Дима с силой прижал обе руки к груди, чтоб сердце не выпрыгнуло из-под рёбер. Заплаканные щеки алели даже в сумерках, от соли губы стали еще пухлее. Гром, кажется, совсем перестал дышать. — Не буду тебя бранить, что ты, — Дима вытер глаза рукавом. — И клятв брать не стану. Я теперь точно знаю, что надобно. Видать, этого знака я и ждал всю жизнь… *** — Сам пришёл, — Юля затворила за поздним гостем калитку с улыбкой. — Знаю, кто тебя послал. — Не знаешь, — боярин ответил ей такой же улыбкой, от какой скулы сводит. — И что предложить тебе хочу — тоже. — Ладно, проходи, коль пришёл, — княжна небрежно махнула в строну дома. — Тебя в Москве не привечают, идти всё равно некуда. — Зато в Новгороде за моё имя убивали тысячами, — зло прошипел боярин, не спеша следуя за княжной по дорожке. — Знаешь, что это значит? — Что князем станешь скоро и без хлопот, тебе уж и титула будет не надобно. Годунов боярин, а ты чем хуже? — Она равнодушно пожала плечами и толкнула дверь. — Если б не оказия с похищением, да не смерть Царя… — Она хитро сощурилась, пропуская позднего гостя внутрь, — удачливый ты, боярин, всё-то тебе на руку. — Удача просто не даётся, — проворчал Разумовский, медленно стягивая у дверей сапоги и плащ. От долгой дороги всё тело ломило, ссадины на щиколотках и руках кровили, боярин натянул широкие рукава до кистей. В горнице сидели три девки, Сергей краем уха услышал, как Юля шикнула на них, и две тут же разбежались. Третья зашептала вполголоса, то и дело пугливо оборачиваясь: «Так ведь ночь на дворе, негоже мужчин привечать одной, — стыд-то какой…». Княжна посмотрела на неё таким взглядом, что та, отвесив поясной поклон, выбежала прочь. — Я пришёл говорить не о себе, Княжна, — Сергей опустился на лавку, морщась от боли, — твоё будущее куда интересней. — Моё будущее едино: не ты, так другой, — говорила она холодно, но за этим равнодушием скрывалась бессильная злость. — Не я, так другой, — хрипло повторил Сергей, усмехнулся и, не дожидаясь приглашения, налил себе брусничный отвар, что стоял на столе: — знаешь, сколько справедливых и мудрых женщин правило Русскими княжествами? Юлия печально усмехнулась: — Вот ты куда завёл, — она знала, о чём будет разговор и чем он закончится. — Ольгу и великую Глинскую вспомнил? Разумовский улыбнулся, княжна была ему по душе: — Я буду говорить с тобой прямо и открыто, верю, что слова мои этой комнаты не покинут. — Он отставил кружку в сторону и сложил руки на столе: — Чернигов терпит набеги от литовцев и киевлян. Иван Васильевич двадцать лет назад оставил вам тысячу стрельцов да тридцать пушек, но сейчас для обороны города этого мало. И куда больше, чем в людях и припасах, город нуждается в хорошем князе, — Сергей склонил голову набок, заправил золотую прядь за ухо, — что сведущ в тактике и дипломатии. — Переходи к делу, — Юля сощурилась. Если этот рыжий бес появился ночью на пороге — жди сделку. Сергей выдохнул и вдруг завёл, вроде как, совсем о другом: — Новый Царь Фёдор Иоаннович больно набожный, во все россказни и приметы верит, а про меня молва по Москве сама знаешь, какая ходит, — боярин хмыкнул и взял с деревянной тарелки пирожок с щавелем. — Мне нужно, чтоб за меня слово замолвил человек в его глазах чистый и благопристойный, — Юля усмехнулась, но боярин продолжил: — не смейся, княжна, тебя хоть и кличут пчёлкой, а уважают от того не меньше. Давеча, Фёдор Иванович предлагал мне в этом руку помощи, но он в этих делах бесполезен, только ты мне здесь пригодишься. — А ты мне чем пригодишься? — Передразнила княжна и вопросительно подняла чёрные брови. — Тридцатью пушками и пятью сотнями всадников. Юля запрокинула голову и громко рассмеялась, алые пряди выбились из-под расписной лобной ленты: — Приданное мне готовишь? — Если захочешь, будет приданное, а коли ума хватит, — Разумовский наставил на княжну надкушенный пирожок: — будет собственность. Юля осеклась, улыбка потухла на её лице, как последние лучи солнца за окном. В сумерках их лица отдавали безжизненной синевой, княжна не торопилась зажигать лучину, она смотрела на боярина во все глаза, сосредоточенно, сжав пухлые губы в тонкую линию: — Как боярскую думу убедить? Они скорее умрут, чем посадят бабу. — А всех и не нужно, — Сергей с удовольствием доел один пирожок и взялся за второй: — достаточно Первого Московского Воеводу. Юля долго молчала, то, что говорил боярин, казалось прекрасной сказкой, в которую хотелось верить. — Мы с тобой всё сладим и без насильственных уз, — Сергей налил ещё брусничного отвара, на этот раз не забыв и про княжну, толкнул кружку по столу в её сторону, продолжил. — Будешь говорить, что я скажу, мол, знаем мы друг друга с самого детства, ещё отцы дружили, мы с тобой, как брат с сестрой, а что сказать про меня лестного Царю — сама смекнёшь, язык у тебя прыткий. — Сергей подмигнул, поднял вверх кружку и осушил в два глотка. — Разве из уст жены эти слова не звучали бы сильнее? — Княжна удивленно изогнута бровь. Сергей покачал головой: — Коль женимся, все будут думать, что взял тебя силой ради княжеского титула. Такой славы мне не нужно. Юля вдруг озорно усмехнулась, в её глазах зажглись хитрые искры: — Вечно ты бегать не сможешь. Коль станешь князем, придётся думать о наследниках… — Для тебя стараюсь, млада, — Сергей хмуро вытер руки об скатерть и поднялся из-за стола. — Тебе такой муж не нужен. — Так и тебе жена не нужна, — Юля всё с той же детской улыбкой поднялась следом. — Вижу, что не к девушкам душа твоя… Дурным это не назову, только… — Лицо её стало серьёзным, она склонилась над лучиной. — Тяжело тебе будет, Князь. Разумовский почернел, даже свет огонька на конце щепки не разогнал чёрный смог над его головой. — Вели затопить баню, — хрипло отрезал он. — И пусть не ропщут, что поздно. *** — Я тебя в последний раз спрашиваю… — Голос Фёдора Ивановича медленно, но верно набирал силу, — где его носит?.. — Так а я шо сделаю? — Малой вытянул руки вперёд ладонями вверх, словно ребёнок. — Дома нет, в палатах нет, в пивных, прости Господи, тоже… — Да мне плевать, где ты искал, значит из-под земли достань! — Прокопенко подошёл к нему вплотную: — Гром тебя из разбоя вытащил, а коли свинтит со службы, будете оба на площади в петле болтаться, понял? Малой громко сглотнул: — Так его с самого утра не видели… — Значит слугу спроси. — Так его тоже нет, — Малой чуть не плакал. — Батюшка из Васильевской говорит, он вчера ночью приходил за благословением, на постриг сподобился во Владимирский монастырь. Фёдор Иваныч зло сплюнул: — Вот неблагодарный, я его для этого что ли в Москву вёз… А Грома сыщи, — он отвесил стрельцу звонкий подзатыльник. — Если до вечера не объявится, с обоих три шкуры сдеру. *** Сергей вышел за калитку в шестом часу утра. Олег его уже ждал, и давно. — Верно служишь, — боярин похлопал его по плечу, как пса потрепал по холке. Опричник выглядел помятым и разбитым. — Где остановился? — Разумовский, благоухающий банным мылом, косым взглядом окинул грязную одежду Волка. Волк ответил хрипло и скупо: — На апрашечьих. — Ну и дыра, — вздохнул боярин, но двинулся к площади. Комната на втором этаже оказалась до аскетичного простой, но чистой. Утреннее солнце светило на другой стороне дома, потому окно уходило в тень. В ставни заглядывали любопытные ветви черёмухи, запах стоял волшебно-медовый. — Скоро будем свадьбу играть? — Волк обещал себе молчать, но слова прорвались сами, сквозь плотно сжатые зубы. Сергей отнял руку от белых цветов, посмотрел на него из-за плеча хмуро, внимательно: пил вчера много, почти не спал, но комнату снял с уютом, хотя самому для ночлега хватило бы и земли возле свинарника. Сердце ёкнуло от понимания, Сергей разочарованно выдохнул. Сколько их было: глупых, хитрых, наглых, скромных, богатых и бедных, и всех абсолютно бесполезных влюблённых. Сергею это привычно, но всё равно сердце колет обидой. С лица воду не пить — говорила старая Маргарита. А оно вон как получалось. — Может и скоро, — плащ мягко скользнул по плечам на пол, — а может и никогда, — пуговицы кафтана поддались тонким пальцам, и он скользнул следом. — Коль ты будешь служить подле меня, и всегда будешь рядом, я должен быть в тебе уверен, — глаза боярина поддались безумной дымкой, длинная рубаха упала с покатых плеч. — Этого хочешь, пёс? — Голос его мягкий сочился ядом. Но Олег был не в обиде. Он теперь стал совсем послушным, всё стерпит. Волк обласкал голодным взглядом каждую четь жемчужной кожи, розовые колени, трепетный разворот крыльев-ключиц, впалый живот, рельеф тонких рёбер, словно мрамор… Олег сделал два шага вперёд, вдруг опустился на колени и поднял глаза — в них была абсолютная тьма. Он чуть наклонился вперёд, медленно и с чувством впился губами в белое бедро возле острой тазовой косточки, чуть прикусил нежную кожу и с наслаждением прикрыл глаза. Сергей вскрикнул, вздрогнул всем телом, вцепился рукой в чужие жесткие чёрные ворсы на голове. Олег отстранился почти тут же, напоследок влажно лизнув место укуса: — Ты сладкий плод, что невыносимо хочется отведать, — улыбнулся он криво, всё ещё щекоча жёсткой бородой нежную кожу бедра. — Но разве ты забыл, боярин? — Он медленно поднялся на ноги и снова отошёл к двери, с трудом заставляя себя делать каждый шаг назад: — я обещал, что не трону. — Голос его не дрогнул: — Пока сам не попросишь. Разумовский поёжился вместе с громким хлопком двери и тут же осел на худую кровать. Ещё недавно он чувствовал себя князем, что умело обходится с чужими интригами и точно знает, где надавить побольнее. И вот он в грошовой ночлежке глупо прижимает ладонь к бедру, горящему адским огнём. — Да кто ты такой, — зло выдохнул рыжий, пытаясь успокоить загнанное дыхание. — Животное, чёрт мне тебя подослал, или ты сам и есть… Разумовский безумно рассмеялся, сладко поглаживая пальцами ещё влажный укус. Его кликали бесом всю жизнь, наконец, он нашёл и слугу себе под стать. Сергей наклонился и выудил из одежд на полу загодя припрятанный нож.