Зверь

Год спустя

Последние недели изнуряли Москву палящей жарой, даже ночью воздух парил томной тяжестью. Из-под медных подков рыхлая сухая земля выскакивала клочьями. Всадники спешились у большого дома с расписными наличниками, один грубо рванул калитку, та, обиженно скрипнув, поддалась. На крыльцо выбежал мужик в одной рубахе, зычно взревел: — Вы что делаете, нехристи! — С дороги, — всадник постучал плетью по раскрытой ладони. — Не дури. Мужик с перекошенным от страха лицом медленно вытащил из-за спины топор, второй всадник отвесил ему звонкую оплеуху, крестьянин тут же рухнул на деревянный пол ничком. Действовали быстро, не чураясь шума. Визжали бабы, божились домашние, на двор выволокли мальчонку и женщину в ночной рубахе. Парнишка ошалело смотрел вокруг, жался к маминой юбке. — Кто приказал, чьи люди? — Женщина надсадно кричала, пытаясь высвободить руку из чужого захвата. Из домашних на крыльцо последним равнодушно вышел старик, брезгливо сплюнул в сторону, проворчал: — Ясно, кто. Борискина проказа… *** Игорь резко проснулся глубокой ночью от глухого стука в дверь. Сон медленно отступал, пока он, не надевая башмаков, босиком плёлся в сени отворять. — Прости, дело срочное. Прокопенко по-хозяйски обнял заспанного подопечного за плечи и прошёл в дом. Горница пребывала в запустении, да и сам Гром оброс, словно зверь; печь и полы явно давно не видели хозяйской руки. — Жениться бы тебе… — Протянул Фёдор Иваныч, оглядывая пыль по углам. — Сколько уже бобылем ходишь. Игорь ничего не ответил, молча зажег лучину и сел на лавку. Прокопенко тяжело опустился напротив. Год уж минул, как Игоря будто подменили. Где задор, хитрая улыбка, залихватские замашки? Почернел стрелец, на службе молчит, в гости больше не ходит, всё дома сидит, как сыч. — Я тебе дело поручу, как раз тебе по душе. — Всё, что делается в Кремле, мне не по-душе, — Гром еле шевелил губами, будто от скуки, оттого голос становился почти безжизненным. Прокопенко натужено хмыкнул, пропустил мимо ушей: — Собирайся, — старик смахнул со столешницы пыль и положил на неё локти. — Сопроводишь Царевича Димитрия с матерью в Углич. Царь отправляет своего младшего брата во Владимирский монастырь. От последних слов сделалось в лице Игоря что-то такое странное. С глаз на мгновение слетела пелена скучающей тоски. — Развеешься, в Москву обратно не торопись, — Прокопенко прочитал этот знак по-своему: — здесь покамест небезопасно… — Царь ведь природный, — Игорь зло усмехнулся. Вечно в Кремле в царских покоях всего боятся, видать, служба такая. — И Дмитрий, младший братец его, тоже того, природный, — Иваныч развёл руками, — тут как посмотреть, да не твоего ума это и не моего… Наше дело маленькое: привёл, исполнил. — Когда? — Сухо спросил Гром. Глаза его снова подернула пелена безразличия, будто даже горше стало. Прокопенко глубоко вздохнул, уж год сердце кровью обливалось смотреть на Игоря: — Сейчас. *** Новгородский базар шумел, как встревоженный улей. Крики зазывал смешивались с причитаниями нищих и топотом подков по дощатым настилам. Скоморохи прытко разыгрывали сценки на лобне, собирая толпу зевак. — Брага в какую цену? Немолодой мужчина с красными щеками расплылся в широкой улыбке: — Да за три бери. Толстый боярин задумчиво огладил усы, от лютой жары он потел страшно: — Чего так дёшево, даже в пригороде таких цен не сыщешь, бодяжишь небось? — Упаси Господь, как можно! — Мужчина скоро замахал руками: — Царь уж год как отменил уплату налогов с прибытием нового Князя на целых пять лет, — лавочник Бойко перекрестился: — Боже, храни батюшку Разумовского… *** Бывает в природе такая болезнь нервного происхождения — падучая, когда человек перестаёт быть себе хозяином, тело его предаёт, судорога скручивает тело, и пена льёт изо рта, будто у загнанной лошади. У Князя было что-то наподобие падучей, да не совсем… Делался он вдруг мягче топлёного масла, обхватывал себя за плечи и смотрел перед собой долго-долго, когда думал, что другие не видят… Олег видел. И знал про него всё. От любимых блюд до мелких привычек: вроде — чуть морщить нос от удовольствия или смотреть вверх перед тем, как окончательно потерять терпение. Год — небольшой срок для знакомства, но немалый для наблюдения. Порой Олегу казалось, что о себе он знал гораздо меньше. Лист бумаги задрожал в длинных пальцах, на Князя наступал тот самый приступ странной болезни, что отбирала у него спесь и острый язык. — Кто передал письмо? — Сквозь зубы, ещё не теряя себя, процедил Разумовский. Олег, по их давнему уговору, стоял не меньше, чем в пяти шагах. — Никто. Нашли на крыльце. — Допроси всех, — Князь поджег краешек бумаги от свечки, его рука, пока что едва заметно, начинала дрожать. Олег осмелился сделать один шаг к нему: — Что в письме, Князь?.. — Тихо спросил он. — Димитрия увозят из Москвы, думаю, горем кончится. Недолго мы жили спокойно, опять в Москве недовольные, — он прикусил губу, — а когда так бывает, начинают лихие люди искать сторонников… — Тебе ничего не угрожает, — говорил Волк уверенно и ровно, ибо знал наверняка. — Можешь не выбирать сторону, и эта смута обойдёт нас. Сергей не ответил, он зачарованно смотрел на языки пламени в своих руках. Они подползали к белым пальцам всё ближе, ближе и ближе… — Странная штука огонь, неоткуда берётся и съедает всё не впрок… Олег сделал ещё два шага, бесцеремонно ударил по кисти хозяина, быстро затушил бумагу на полу сапогом. — За такое любому пятьдесят плетей, — прохрипел Сергей, часто моргая, будто сон привиделся. — Я не любой, — с улыбкой напомнил Олег. *** — Как у вас это хорошо получается, — в чистых утренних лучах ещё молодого солнца, под безоблачным небом Дима, казалось, светился изнутри: — пчёлы вам как будто послушны, — он зачерпнул деревянной ложкой в кадке гречишный и чуть лизнул. — И на вкус — диво! Настоятель Илларион ходил уже плохо, да и видел скудно, но пасеку, труд своей жизни, посещал исправно. Стукая клюкой по каменной дорожке, он шёл рядом с молодым послушником, говорил тихо и ясно: — Всему любовь полагается, — его сморщенное годами лицо улыбалось не только губами, каждый лучик морщинки вокруг глаз будто смеялся. — Полагается? — Дима рассмеялся в ответ. — Прямо как жалование. — Так и есть, — Настоятель уверенно кивнул, — полагается, как хлеб и вода. Дима остановился возле куста белых роз, нежно коснулся указательным пальцем лепестков ещё мокрых росой: — Есть такая любовь, что и не вынести. Старец медленно опустился на скамейку, примостил деревянный бочонок рядом. Клюка всегда напоминала Диме продолжение его рук, без неё он Настоятеля никогда не видел. — Есть, — он согласно кивнул, — и принимать любовь — труд, а труд по силам берётся. — А если не выбирал? — Дима присел на корточки у розового куста и закрыл глаза. Такая благодать вокруг, счастье разлито в воздухе щедрой рукой. Бери, вдыхай, живи… Отчего же так дурно. — Значит на то воля Божья. Дима открыл глаза и с грустью посмотрел на батюшку: — Нет такой воли, Владыка, — одними губами прошептал юноша. — Нет.