Зверь

Боярин Шуйский, как приехал, вился за Князем хвостом. Обхаживал, ничего толком не говорил три дня, всё о пустом, да о погоде. Близкий слуга Разумовского, тот что хмурый с чёрными бровями, да ростом почти три аршина, намекал уже не мягко, мол, гостеприимством злоупотреблять грех, боярин всё смеялся, отмахивался. На четвёртый день заговорил о делах в саду после обеда. — И этот что, всегда при вас ходит? — Шепнул Василий и мотнул головой в сторону Волка. Князь безразлично повёл плечами: — Времена нынче неспокойные, говорите при нём, Василий Иванович, не пугайтесь. Он только на вид страшен, — Сергей стрельнул в Волка коротким насмешливым взглядом через плечо. Они медленно прогуливались по саду в тенистой липовой аллее. — Спорить не стану, — боярин покладисто кивнул, но всё же замялся. — Отчего же, — Князь поджал пухлые губы: — как говорили древние греки: в спорах рождается истина, — Князь сорвал несколько медовых липовых цветов и поднёс с носу, вдыхая сладкий аромат. — Верно, верно, — Шуйский закивал, но по лицу видно — думал о другом: — Князь, недели две тому назад, не получал ли ты письма? Лицо Разумовского заострилось, тонкие крылья носа, будто выточенные из мрамора, раздулись чуть сильнее, на длинной шее дернулся острый кадык: — Мне не интересны ваши чаяния. — Разве? — Василий сочувственно вздохнул: — Мне думалось, вы хотите оставить свой титул, что приобрели так недавно… Сергей остановился резко, Олег остался подле на почтительном расстоянии. Гость обернулся к нему, сложив руки на груди: — Вы верите в сказки? — вдруг спросил он. Сергей, сбитый с толку, нахмурился: — А вы? — В добрые — никогда, — Шуйский замотал головой, затем оскалился: — в злые — сколько угодно. В жизни иной раз как бывает? Думаешь, — не может быть: враки да фантазии! А потом… — Он красноречиво развёл руками. — Фёдор Иоаннович пожаловал нам пять лет без налогов в жест доброй воли за причинённый его отцом ущерб, — Сергей бросил цветы на каменную дорожку, двинулся к боярину, — помог отстроить разорённые храмы, наладил торговые пути, и после этого ты говоришь… — Без титула Новгородского и Московского Князя, какой потерял его отец твоими стараниями, — Василий перебил Князя с неудовольствием, деловито оправил край его кафтана, но, поймав убийственный взгляд Волка, отдёрнул руку, будто ошпарился: — не быть ему Царём всея Руси. Разумовский зло улыбнулся: — Посылать людей не стану, и изводить в Новгородской думе неугодных тоже, — он указал пальцем с гранатовым перстнем туда, откуда они пришли: — садите на трон своими силами кого угодно: Димитрия, да хоть Годунова, а сейчас уходи сам, иначе мой слуга проводит. Василий затравленно глянул на хмурого амбала позади: — Так разве я прошу… — Так я наперёд знаю, — ядовито шикнул Князь. Василий, скривившись, будто от зубной боли, отвесил поясной поклон и засеменил к дому. — Разве я страшен? — Волк с улыбкой приподнял одну бровь, провожая сгорбившуюся спину боярина взглядом. Сергей чудесно рассмеялся, запрокинув голову. Смех его — гость не частый, а потому Олег обернулся и смотрел на него во все глаза. — Из всего разговора ты вынес это? Волк пожал широкими плечами: — Врагом меньше, врагом больше. Справимся. Сергей кивнул и двинулся к дому: — Это твоя работа, чтоб справились. Когда Князь отошёл на несколько шагов, Олег поднял с каменной дорожки брошенные его рукой цветы, спрятал в нагрудный карман, словно вор. Он ненавидел себя за эту глупую слабость. *** — Царевича в лучшие комнаты, да поживее. Всё готово? — Господин, как вчера весточку получили, так всё исполнили. Желаете сами поглядеть? — Эй, Малой! Иди с ними, проверишь — доложишь. — Будет исполнено! Игорь Никитич, а потом свободен?.. Уж всю ночь проскакали… Спать охота… — На том свете отдохнёшь. Если Нагие будут предлагать деньги или ещё что, не брать! Узнаю — выпорю. — Да как можно, батюшка, тьфу ты, за кого держишь… Стрельцов уложили в сенях, Голове отвели свободную келью у восточной стороны. Лёжа на кровати у окна, смотрел Игорь долго и не моргая на подпирающий небо крест колокольни в обрамлении деревянной рамы. Темнело по-летнему поздно, небо допоздна не впитывало ночную темноту, оставаясь светло-синим. У этой колокольни он ходит каждый день, в этих стенах возносит молитвы, живет праведно и чисто уже целый год. Нужно ли искать встречи с ним, или то будет хуже — увидеть его снова, и снова потерять. От мысли, что Дима где-то здесь, сердце билось о рёбра в два раза чаще, будто в погоне. Игорь закрыл глаза, пытаясь призвать сон, перед глазами он видел мягкую улыбку и самые добрые синие глаза… *** После обеда Сергей отпустил Волка, поднялся к себе и не выходил до самого вечера. Ужин он пропустил, и больше за слугой не посылал. Хотя все дела бумажные всегда обговаривал с бывшим опричником, если не просил совета, так непременно жаловался и ворчал на необразованных купцов и жадных бояр. — Зачем примочки, — Волк поймал в горнице девчонку из прислуги, та несла на второй этаж поднос с лекарствами. — Князю нездоровится, — та в страхе отвела глаза. Домашние Волка боялись страшно. — Уж четвёртый час мается… — За мной не посылал? — Вроде нет, — девчонка пожала плечами. — Как после обеда поднялся, так и не выходит и никого к себе не пускает… По лестнице сбежала перепуганная Маргарита, заругалась по-немецки, отдышалась, перешла на русский: — Г’де т’ебя н’осят ч’ерти?! Живо н’а в’ерх! Девка тут же перехватила поднос и через ступеньку поскакала наверх. — Б’атюшка, н’е ч’истая э’то болезнь… — Немка заломила руки, по щекам скатилась слезинка, вторая… — Да з’а ч’то нас вс’ё это! Олег почуял нечто страшное в тихой суете дома, так обычно бывает затишье перед грозой. Оно страшнее бури во сто крат, ибо ещё не знаешь, чего ждать, но уже чуешь обжигающий пятки ужас. Волк поднялся по лестнице и впервые открыл дверь в личные покои Князя без приглашения. Сергей лежал на постели, отвернув голову к стене. Первое, что увидел Волк — тонкую белую кисть, свисающую с кровати, и горящую копну рыжих волос на белоснежных простынях. Подойдя ближе, подметил тяжело вздымающуюся грудь под простой рубахой и бисеринки пота, покрывающие лоб, щеки и шею. — Жарко, поди окно открой… — Прохрипел Князь. Девка кинулась к окну. Олегу достаточно одного взгляда, чтобы распознать яд, как и любому, кто служил в Московском Кремле. Он упал на колени у кровати, взял в ладони холодную руку, заговорил быстро, не теряя ни минуты: — Слышишь меня, Князь? — Он повернул лицо Разумовского к себе, глаза того были подёрнуты бредом: — В груди жжёт или в животе? Сергей прошептал что-то неразборчиво, сухие губы покрыла тонкая пленка. Олег сжал его руку ещё сильнее, стиснул чужую щеку, наклонился ближе: — Душа моя, говори же, — голос Олега впервые дрогнул от страха: — где сильнее жжёт? — В груди… — На выдохе произнёс Сергей и скривился от страшной боли. — Мышьяк, — громко прорычал Олег, отпуская тонкую руку. — Несите уголь, воду и зовите лекаря, живо! *** Длинные столы в трапезной казались бесконечными, они уходили в необъятную даль белоснежных стен и высоченного потолка. Окна, распахнутые настежь, впускали запахи свежей травы и цветов с пасеки. Стрельцы заняли стол отдельно от послушников, ели шумно: бряцали ложками, смеялись невпопад. Игорь, уткнувшись в свою тарелку, в беседы не вступал и по сторонам старался не смотреть. Малой подсел к Сотнику, громко стукнул чашкой об стол: — А не плохи здешни харчи, да? Тот скупо кивнул. — Я тут проходил на кухню за добавкой… Не смотри на меня так, барин, вкусно — страсть, — Стрелец честно приложил ладонь к груди. — И заприметил вон там, за столом дальним… Это ж Димка наш! Гром сжал ложку в руках до побелевших костяшек. Теперь не смотреть в ту сторону, что указывал Малой, не было мочи. Он поднял взгляд. Дима не изменился ни на день. Всё те же непослушные белые локоны, чуть курносый нос, румянец на худых щеках и огромные синие глаза. Он говорил с монахом подле себя, кивал и со знакомой светлой улыбкой что-то тихо отвечал. — Таки заперся в келье, — Малой расхохотался: — вот шельма… А нам в миру отдуваться… *** Ночь прошла тяжело. Бред не отпускал долго, жар иссушал бледную кожу; та, слишком нежная и тонкая, покрывалась красными пятнами. Холодная рубаха, вымоченная в воде, становилась тёплой мгновенно. Серёжу тошнило полночи и ещё половину изматывала горячка. Волк рычал, словно раненый, никого к Князю не подпускал. Хрипло шептал: «Тише, тише, маленький…», придерживая волосы, насильно заставляя проглотить отвары и уголь, «всё будет хорошо, ещё немного, вот так…», ворковал, словно нянька, а глаза страшные, в них неподъёмная злоба и бездонный страх… — Если умру, — рыжий облизал сухим языком губы, скривился, превозмогая боль. — Себя не тронь… Широкая ладонь накрыла его губы: — Молчи, Князь, ничего не знаешь… — Всё знаю, — безумно улыбнулся Сергей, проваливаясь обратно в беспамятство. — Ты открытая книга… Даром, что дурной… К утру чуть попустило, и Сергей забылся недолгим сном. Волк не отрывал от него воспалённых глаз всё время, и когда тот проснулся от ложного приступа тошноты, тут же поднёс к его губам чашку с водой, придерживая за взмокший затылок. Сознание Разумовского прояснилось: — Странный ты человек, — устало прохрипел он. Жадно испив воды, Сергей опустился обратно на мокрые простыни. — И откуда в тебе столько сострадания… Волк не ответил, с его плеч упала железная гора, он закрыл глаза руками и опустился на пол перед кроватью. В эту ночь он впервые в жизни молился, возможно оттого удивлённый Господь и услышал его. Сергей тронул кончиками пальцев густые чёрные волосы: — Ну что ты, — пожурил он, с удовольствием пропуская жесткие пряди меж обессилевших пальцев: — неужели и правда, — Сергей осекся, будто сам не хотел говорить, тяжело вздохнул, но продолжил: — любишь?.. Волк отнял руки от лица. Есть чувства, что не выразить словами. Потому и молчал. Сергей вымученно улыбнулся, отвернул голову к стене, сил у него почти не осталось, говорил и то с трудом: — Да за что любить-то… — Дышал надсадно, с хрипами, говорил медленно: — Бес, сумасшедший, вздорный… — За то и люблю. Олег выдохнул с лёгкостью, эти слова жгли его изнутри и мучили целый год. Изводили, томили, резали и жгли, и вот, наконец, вырвались наружу. Разумовский замер, не поворачиваясь. Олег не видел его лица, но подметил, как дрогнули тонкие плечи: — Дурак… Волк согласно кивнул и приложил чужую тонкую кисть ко лбу. — Меня никогда не любили, — голос Сергея теперь звучал глухо. —  Паскудно желали, трусливо боялись, даже восхищались и часто ненавидели, — он повернулся к Олегу лицом. — Но любовь — не знаю, что это, — он устало закрыл глаза. — Узнаешь, Князь, — Волк поцеловал его холодную ладонь и поднялся на ноги, убирая с постели мокрые тряпки и полотенца. — Сейчас отдыхай… Олег был уже в дверях, когда его снова окликнул слабый голос: — Шуйский… — Сергей выдохнул одно слово. Олег мгновенно почернел, измождённое лицо превратилось в маску. Он сухо кивнул. *** Дима стянул легкие башмаки, оставил метлу на пороге трапезной, побежал по сочной траве босиком. Утреннее солнце ещё не кусалось, Дима оставил чёрную шапочку куколь в келье, надел только длинную холщовую рубаху, подпоясанную грубым поясом, явно великоватую — она то и дело норовила съехать с узких плеч. Дима обежал подворье, когда вдруг неведомая сила ухватила его за предплечье и втащила за угол. Дима недоуменно вскрикнул, оказавшись в тени. Хватка на руке, впрочем, исчезла тут же. Дима обернулся. Игорь поднял руки перед собой, будто вор: — Прости, я не причиню вреда… — Говорил он хрипло, немного заикаясь. — Просто… Я не мог не повидаться… Сердце Димы просияло, первым делом захотелось заключить барина в объятия, будто и не прошло года. Ведь Дима страшно скучал. Но затем вспомнилось то, из-за чего Дима здесь, а хозяин его держит руки перед собой и смотрит, словно затравлен. — Мне давеча сон приснился… — Дима замялся, припоминая, что Гром никогда не верил в приметы. Потому закончил быстро: — …знал, что скоро свидимся. — Прости, — Игорь заметно осунулся, опрятности явно не доставало его одежде и бороде. — Я многое хочу сказать… Душа Димы будто вывернулась наизнанку. Зачем он здесь, зачем все жилы из него тянет: — Всё сложилось хорошо, и как нужно, — Дима перебил его и заговорил часто-часто, сложив ладони на груди. — Мне дорога в монастырь с самого детства лежала, видать, знал Бог, что для тебя отравой буду, вот и повелел мне скрыться от людских глаз… — Отрава?.. Ты что говоришь? — Голос Грома медленно окреп, в нем послышалась знакомая сила: — Не кликай, Димка… — Но это правда, — Димка чуть не плакал. Такую вину носил с собой на душе, уже столько дней: — Это я должен прощения у тебя просить, на коленях вымаливать… Гром не выдержал, широкие ладони обхватили белое лицо за нежные щёки, он заставил его смотреть в глаза. Дима не сопротивлялся, только смешно шмыгал носом. — Ты лучшее, что случалось со мной, — он говорил так уверенно, что Дима икнул и завороженно распахнул глаза: — без тебя всё из рук валится, вся жизнь летит, черт знает куда, без тебя мне и жизни нет… Гром снова перешёл на хриплый шёпот. Вот он Димка, в руках его, живой и тёплый. Как похоже на сон… — Ты моё солнце, — Гром улыбнулся светло и просто: — ты моё сердце… — Да разве можно… — Одними губами прошептал Дима, но не хватило ему душевных сил, чтобы отстраниться, когда чужие губы легли на лоб, оставили ожоги на щеках и в уголках смущенных губ. Гром отстранился медленно, с неохотой. Глаза Димы подёрнула дымка, он мотнул белокурой головой и отскочил назад. — Приходи вечером на берег, — звонко, нервно крикнул он, убегая: — там и поговорим!.. Игорь схватился за волосы и прислонился к холодной белой стене подворья, зажмурился, обессилено выдохнул и запрокинул голову к небу. — Прости… — Выдохнул он в чистое безоблачное небо. Короткая молитва сорвалась с его губ и устремилась следом. Неужто он и правда умом повредился, да окончательно спятил? В монастыре, да средь бела дня...