Зверь

— У него пехоты только пять сотен, — Романов задумчиво огладил бороду, впрочем, говорил без страха: — с такой мощью и до Москвы достанет. Покойнее Новгород присоединить к Московскому княжеству… — Романов недовольно цыкнул зубом: — да Государь Фёдор Иоаннович нынче милостив. — С того света уж не достанет, — Шуйский оскалился. В палате Новгородской боярской думы он сидел в тёмном углу подле окна, нервно перебирал в руках бузинные чётки. На длинных лавках их сидело всего трое. До думного совета оставался час с лишним. Третий медленно поднялся на ноги и в смятении двинулся вдоль пустых стен. Шереметев дошёл до конца зала, развернулся и вдруг коршуном кинулся на Шуйского: — Ты, сучье отродье… — Брюзжа слюной, он занёс кулак: — почему меня не спросил, не дознался?! Да нас всех теперь… Романов скоро подскочил, удержал ему сзади руки. Василий в страхе отпрянул: — Уверен, уверен, — он отряхнул плечи и рукава, уголок его рта нервно дернулся: — Будет вам пустое место на Новгородском престоле. Жены нет, детей тоже, сладим быстро. Фёдор Иванович медленно отпустил Шереметева, тот начинал приходить в себя. — Зря ты так, — Романов покачал головой. Шуйский только усмехнулся, положил руку ему на плечо, наклонился близко, заговорил доверительно, почти ласково: — Друг мой, в природе есть всего два способа для достижения цели: законный и насильный. Первый для людей, а второй для зверей. Только вот… первый не всегда работает. Шереметев бросил на него хмурый взгляд, голос его охрип: — Складно говоришь. Василий весело рассмеялся: — Так то не я, батюшка, — Макиавелли. Романов медленно осел на лавку, облокотился на деревянную стену спиной, в глазах его сквозила тупая пустота: — Видать, нам только по-звериному ладно? — Не угнетай, брат, — Шуйский махнул на него, облокотился на подоконник, щурясь, уставился на кучевые облака в деревянном срубе оконной рамы, заговорил вдруг монотонным голосом батюшки на причастии: — не сыщешь ты первого Зверя, вышедшего из моря, по строкам апокалипсиса, как не сыщешь и второго и третьего… — Он обернулся к Романову, оскалился: — не сыщешь его, брат, ибо этот Зверь — мы. *** Разумовский к утру смог выйти из комнаты и спуститься к крыльцу. Передвигался он медленно, держась за стены, от помощи чужих рук, по своему обыкновению, наотрез отказался. — Б’атюшка, м’ожет, м’не за л’екарем посл’ать? — Марго заламывала руки, причитала всё утро, как наседка. — Уж до ч’его бл’еден… Не з’доровый в’ид у т’ебя… Сергей опустился на табурет возле деревянного парапета, закрыл глаза и вдохнул полной грудью свежий молодой утренний воздух. Ещё один вдох, ещё один день… Диво. — Не надо лекаря, — глухо бросил он. — Волка позови. Олег склонность к размышлениям никогда не испытывал, излишне думать, как известно, вредно. Но, заприметив узкие плечи в расписном кафтане на длинном крыльце дома, почуял, как заворочалось в душе дурное предчувствие, тревожные мысли и… надежда. Прошлой ночью было сказано многое, и многое из того было лишним… Что Князь думает теперь, когда хворь отступила, когда ночь заботливо не скрывает слова от чужих глаз, а первые лучи солнца золотят его макушку, заново сотворяя мир и не оставляя пощады теням. — Они считают: у меня пятьсот голов пехоты и конницы того больше. Олег остановился в дверях. Разумовский, не обернувшись, заговорил, только услышав его шаги за спиной. — Столько бы и было, — он усмехнулся, — но половину я отдал Пчёлке. Ещё помнишь такую? — Негоже Черниговскую Княгиню так кликать, — хмыкнул Олег, ступил на скрипучие доски и обошёл Сергея, оказавшись, наконец, перед ним. Значит, говорить о том, что было, Князь не желает. Оно и понятно — кто прошлое помянет, тому глаз вон. — Если прознают, — Сергей сжал тонкие пальцы на парапете крыльца до побелевших костяшек: — травить исподтишка больше не станут. Придут с войском из Москвы, а уж Царя убедят, в том не сомневайся… — Ещё полгода, и всё восстановим, — Олег старался не смотреть на него, но не выходило. От обветренных сухих губ, бешеного больного блеска глаз и потускневшего золота волос сердце будто сжимала железная рука. — Эти полгода попробуй проживи, впрочем, — Сергей вдруг обмяк, хрипло выдохнул, плечи его ссутулились того больше. — Есть способ верный, да ты и сам знаешь… Волк закрыл глаза, отвернулся к саду. Пение птиц, жужжание шмелей в шиповнике под крыльцом, кудахтанье из курятника вдали, крики дворовых — ничто не наполняло этой тишины. Висела она меж ними неподъёмным камнем. — Пчёлка говорила, что мне не убежать, — красивое лицо исказила злая улыбка, но всего на мгновение, от усталости он снова закрыл глаза, заговорил вдруг тихо: — зря ты со мной связался, Волк… — Почти шёпотом: — Мне твоим никогда не быть. — Потому что не можешь, — Олег медленно сел на колени подле: — или не хочешь? Сергей отвернулся, смотреть на него всё равно, что нож под рёбра вогнать: — Разницы в том нет, — прошипел он. Вдруг крикнул в сторону звучно: — Марго! Послышались шаркающие шаги, на крыльцо, придерживая подол, выбежала старая немка: — Да, б’атюшка! П’озвать т’аки л’екаря? Сергей мученически закатил глаза: — Да погоди ты с лекарем, — он тяжело выдохнул, прохрипел: — позови к вечеру сватов, пусть соберут список боярских дочерей на выданье. Марго всплеснула руками, морщинистое лицо её озарила такая улыбка, что затмила утреннее солнце: — Ох, бар’ин! Р’адость-то к’акая! — Она тут же скралась в тереме. — Если к весне родит наследника, — Сергей медленно поднялся, ноги ещё были словно не его, — тогда тронуть не посмеют. Олег остался сидеть на коленях подле пустого табурета. Так нужно, и горевать о том не стоит. Верно? — С Шуйским сладь быстрее, — напоследок бросил Разумовский через плечо. — Пока из города не уехал. В Москве будет не достать. Но не убей, — Князь глянул строго: — Если в Новгороде помрёт, горя не оберемся. *** — Как сказать-то даже не знаю, — гонец нервно жевал нижнюю губу, перебирал тонкими пальцами пуговицы на груди. Весь он был длинным, тощим, до странного гибким. Рябое лицо его залил смущенный румянец. Прокопенко медленно закипал: — Так письмо дай, сам прочту. — Нет письма, — гонец смущенно потупил глаза, провёл пальчиком по столу, топнул ножкой, вздохнул: — велено так… — Нервно развёл руками: — на словах… Фёдор Иваныч высоко поднял густые брови: — Ты мне тут кота не тяни за все места, — явно теряя терпение, Московский Воевода жахнул кулаком по столу: — давай выкладывай, с чем прислали! — Да дело такое, понимаете, деликатное, — гонец залился краской того пуще. — К тому же секретное… — Ваня, — Прокопенко пальцем оттянул ворот рубахи, — я тебя задушу, клянусь. — Ладно, ладно, — закивал и пружинистой походкой подошёл близко к столу, наклонился, прошептал мужчине на ухо: — Шйского оскпли… Тут же отскочил и выпрямился по струнке. Фёдор Иваныч непонятно сощурился: — Чего? — Терпение иссякло, он взревел: — Говори живо и громко, иначе пятьдесят плетей огребешь, как миленький! — В Новгороде Шуйского, прости Господи, оскопили! Прокопенко отпрянул, будто снова не расслышал, хотя на этот раз гонец чуть горло не надорвал: — С ума, что ли, все посходили, — он приложил ладонь ко лбу, тяжело выдохнул: — что за времена пошли дикие… *** К вечеру Князь окончательно ожил. Силы вернулись, кровь потеплела, даже приказал баню топить. Олег к нему больше не ходил, сидел на заднем дворе, молча метал ножи в самодельную мишень. Ни с кем не говорил, даже с пьяницей кузнецом Никиткой, да тот был не в обиде, мог гутарить за двоих. — Больно ты неприветлив, друг, — сияя синим носом в вечернем воздухе, завёл привычный разговор кузнец, — у нас скоро праздник такой затевают, а коли барин счастлив, то и нам, чай, перепадёт… — С чего взял, что счастлив, — прохрипел Волк, это были его первые слова за весь день, — с самого утра ходил нем, как рыба. — Так ведь на младе Белосельских женится, — Никитка шмыгнул носом, закрутил лихой ус, — первая краса из боярских дочерей, нашему ясному соколу в пару будет. Олег скинул последний нож, тяжело поднялся с земли, двинулся к мишени. Пока вынимал острые лезвия из древесины, Никитка позади него заливался соловьем: — Такой пир закатят, два отгульных всем крестьянам пожалуют, сам жениться не хочешь, Волк? А то время как раз подходящее, хозяин всё за свой счёт сделает. — Экая ты шельма, — усмехнулся Волк. — А если не счастливо станет жить семейство, как нам тогда достанется? Никита задумался, почесал лысеющий затылок: — Да, в гневе Князь хуже татарина. — Он тяжело вздохнул: — тогда уедем в глушь, в Москву… Волк громко рассмеялся, выронил ножи на жухлую траву. Смеялся долго и будто нервно, махнул на кузнеца рукой и, больше ничего не сказывая, растворился в вечерних сумерках и густых зарослях шиповника. В своей каморке на первом этаже Олег упал на кровать в одежде, смотрел в потолок долго и бездумно. Нужно ли всегда получать то, чего желаешь? А коль не получаешь, в чем искать утешение? Мал человек, слаб, глуп. Оттого и век его короток, чтоб не натворил бед больше обычного. И что есть слабость, глупость? А что сила и мудрость… Волк медленно проваливался в тяжелый сон, душа его, хоть и была груба и проста по своему складу, но и она уж истомилась, тяжко всё это, тяжко… К полуночи душный сон его прервал тихий стук. Волк с трудом разлепил веки и скосил чёрные глаза на дверь. Грудь сковало предчувствие.