Зверь

Он зябко кутался в длинный шёлк накидки, обхватив себя за тонкие плечи. Смотрел вокруг растерянно, будто сам не знал, как здесь оказался. — Не спрашивай зачем, — коротко выдохнул он и, легонько толкнув хозяина комнаты плечом, вошёл. Волк и не спрашивал, молча, притворил за ним дверь. — Зря моих денег не берёшь, — Сергей окинул беглым взглядом низкий потолок и серые стены. — В роскоши не нуждаюсь, — прохрипел мужчина. Кажется, настороженно-недовольно. Князь скривился будто от боли: — Не гневайся на меня, друг, за то, что говорю и… — Он сел на грубый табурет подле кровати: — что пришёл. Волк сел рядом на худой матрац, ответил глухо: — Даже если б захотел, не смог. Сергей глянул колко. Глаза его невозможные, будто светятся в темноте золотом, и эти длинные ресницы… Одна погибель. — Уйди со службы, — Сергей облокотился локтями о колени, сцепил руки в замок: — здесь жизни тебе не будет. — Ты мне жалованье не платишь, — напомнил Волк, — я на службе не состою. — Значит просто брось меня, — глаза Князя горели огнём, весь он был словно на грани: — зачем себя мучаешь, а меня за что? — Неужто мучаю? — Олег сощурился, наклонился вперёд. Волк взял след. — То моя жизнь, Князь, и проведу я её там, где сердце прикажет. Что тебе с того? Разумовский зло хлопнул ладонью по столу, издал глухой рык, вскочил на ноги. Его распирало от странных, беспокойных чувств. — Хорошо, назови цену, — Сергей поднял обе руки вверх, — сколько хочешь за то, чтобы я тебя на своём дворе больше не видел? — Он прижал ладони к груди, заговорил быстро и искренне: — хочешь свой дом под Новгородом и крестьян? Я тебя богачом сделаю, купцом, ни дня не будешь больше работать! — Он замер в шаге от него. Тяжело дышал, дожидаясь ответа. Волк медленно покачал головой, с тоской вспомнил, что деньги ему уж предлагали. Посмотрел на него долго, сосредоточенно: — Уйду. Только скажи, что стал тебе ненавистен. Сергей устало опустился обратно на табурет. Запустил длинные пальцы в огненные волосы: — Ненавистен, — прохрипел он куда-то в пол. Глянул исподлобья хмуро: — теперь уйдёшь? Волк странно улыбнулся, взял его руку в свою, поднёс к губам. Тонкая голубая жилка под белоснежной кожей запястья дрогнула и забилась чаще. — Не верю, Князь… Разумовский бы взвыл, словно раненый зверь, но не смог выдавить ни звука. Взгляд Волка пригвоздил к месту. — Я скоро грех на душу возьму тяжелее этого, — Серёжа мягко высвободил ладонь, положил на заросшую чёрной, как смоль, бородой щёку. Перешёл на шёпот: — Ведь младе жизнь сломаю… Волк закрыл глаза, прижался к ладони тесно-тесно, жадно ловя крохи княжей ласки. — Скажи, Волк, — красивые губы скривились, будто от отвращения. — Отчего всем вокруг я причиняю одно несчастье? — Меня в несчастные не вписывай, — Олег отнял его руку от своего лица, сжал в своей крепко. — Я рядом с тобой только счастье и вижу. Ты мимо пройдёшь — мне радость, улыбнёшься — сердце забьётся часто, — Волк прижал чужую ладонь к своей груди, с улыбкой продолжил: — а что не мой, то я не в обиде. Всего в жизни получить невозможно, — это каждый знает. — Такой безусловной любви не бывает, — Сергей наклонился вперёд, их лбы почти соприкоснулись. Зло усмехнулся: — бывает безусловная нужда. — Значит ты — моя нужда, Князь, — Олег с трудом отвёл взгляд от алых губ. — Разве разница велика?.. Двое мужчин замерли совсем близко друг от друга. Сергей отмер первым, тяжело выдохнул, опустился лбом на сильное плечо. Олег удивлённо скосил на него глаза. — Сам видишь, как тянет к тебе, — голос Сергея путался в вороте чужой рубахи, звучал глухо. Он спрятал лицо на плече Олега, чтобы тихо шепнуть: — я тебе сказывал, уж больше года назад, о том, как был я малым, и мой дядя… Олег не дал договорить, положил ладонь ему на шею, притянул ближе, прорычал сквозь зубы: — Был бы жив, — порвал надвое. Сергей невесело рассмеялся, вывернулся из чужих рук: — Люблю и боюсь, — шепнул он и, словно его подхватил ветер, скоро поднялся с места и метнулся к двери. Три слова обожгли Волку всё нутро, он метнулся следом, схватил его за руку прежде, чем понял зачем. — Повторишь? — С надеждой выдохнул он. Сергей насупился, будто ребёнок, проворчал тихое: — Нет. Стало на душе Волка отрадно, хоть и не Бог весть с чего. Будто и дышать стало свободнее, да и охотнее. Князь, подметив в нем перемену, наоборот почернел, снова проснулась в нём едкая колкость: — Лучше надумай свадьбу сыграть на неделе, то тебе полезнее, да дешевле выйдет, — вырвал руку грубо: — твой барин всё оплатит. — Если б я мог, — Волк с улыбкой, больше похожей на оскал, но оттого не менее радушной, подошёл близко, прижал строптивого к двери: — то женился бы на тебе, Князь, другой жены мне не нужно… Сергей попытался скрыть смущение за разочарованным вздохом, но вышло скверно. Щёки предательски заалели. А когда чужие губы нежно коснулись правой щеки и вовсе потерялся, рвано выдохнул и затих. — Будешь моей женой? — Будто в забытьи мурлыкнул мужчина и коснулся поцелуем второй щеки: — и в радости, и в горе, — ещё пара невесомых поцелуев на подбородке и острых скулах: — и в болезни, и в здравии… Сергей, часто дыша, упёрся ладонями в широкую грудь, задрал голову вверх, дабы избежать наглых губ, но опрометчиво открыл шею… Высоко ахнул; шипя, Князь повторил слова Волка: — Если б я мог, — выдохнул еле слышно: — то сказал бы — да… Глаза Олега вмиг почернели, сильные руки подхватили Сергея под бёдра, прижали к стене ещё теснее. — Я бы хранил тебя, пуще зеницы ока, — жарко шептал Олег в самые губы, прижимая к себе гибкое тело, зажмурился: — я бы так тебя любил… Князь, потеряв опору под ногами, высоко вскрикнул, с силой заколотил по чужим плечам. Глаза Волка стали незнакомыми, тень от его фигуры будто стала больше, расползлась, заполняя собой всю комнату; горячие руки его сжимали стальной хваткой, обрывая внутри безмолвный крик. Затравленный взгляд Князя отрезвил Олега, словно ушат холодной воды. Он мягко опустил его на землю, напоследок оставив поцелуй в уголке губ. — С ума меня сводишь… — прохрипел Волк. Сергей выдохнул тяжело, устало запрокинул голову, со стуком упёрся затылком о стену: — Не могу… — Знаю, — Олег жадно запоминал прекрасное лицо, когда ещё теперь свидятся так близко, — то болезнь, Князь… Сергей возмущённо нахмурился, он быстро приходил в себя: — Обзовёшь калекой? Всё ещё тяжело дыша, Олег рассмеялся. Его рука тепло, без угрозы, легла на тонкую талию. Разумовский тут же зазвенел, словно тетива. Волк хищно оскалился, грудь его вновь пожирала тоска: — Я б тебя излечил… *** Дима выскользнул, словно песок сквозь пальцы. Тихо, ничего не сказав напоследок. Игорь его не держал, что-то такое было в его взгляде, что Гром не осмелился. На следующее утро Дима слёг с болезнью, лихорадка донимала весь день и до самой полуночи. Как отпустило, он смог подняться с постели и отпить два глотка воды, от хлеба отказался. — И откуда хворь такая, — Илларион прижал сухую ладонь к горячему лбу юноши. — По весне тебя не забрала, вот летом и маешься. Дима молчал, вцепившись в подушку, будто в соломинку. Старец нахмурился: — Да что с тобой, — он погладил послушника по взмокшим кудрям. — Что сердце твоё так тревожит? На голубые глаза навернулись слёзы, солёные струйки побежали по округлым щекам. Настоятель тут же запричитал с улыбкой: — Тише, тише, ну что ты, голубчик, всё поправим… Дима отрицательно замотал головой, уткнулся носом в подушку, зарыдал громко и горько. — С Божьей помощью всё сладим, если беда какая, братья твои не оставят, что такое? — Старец легонько тронул его за сотрясающееся от рыданий плечи: — Димка, что стряслось? Тот еле унял слёзы, отнял подушку от лица: — Благослови, отче, дам обет молчания. *** — Не положено, — тучный послушник категорически замотал головой. — Внутренний двор и кельи для посторонних закрыты. — Там друг мой, понимаешь, — Гром сотрясал воздух уже битый час. — Он целый день нигде не появлялся, вдруг что стряслось. Послушник в чёрной шапке пожал плечами: — Может, ему послушание дали — переписать евангелие десять раз, вот он и сидит, — пухлая рука изобразила в воздухе витиеватый жест: — пишет. Гром сокрушенно опустил голову. Он чуял сердцем и всем нутром, — беда. Она нависла над ним жёсткой расправой за несдержанность и слабость. Лихорадочное беспокойство до того жгло, хоть в петлю лезь. Гром ненавидел себя пуще ворога. Истязал в мыслях страшно. Но совершенного обратно не вернуть, да если б и случилось чудо, и обратилось время вспять, и оказался бы Гром снова ночью на том берегу… Он точно знал, что сделал бы это снова.