Зверь

Сотники Грома оказались подстать Голове. Пятеро широкоплечих молчаливых мужчин, обросших густой бородой, и с сеткой неизлечимых шрамов на лице. Гром был моложе их, но о том никто не роптал, Сотники вообще говорили мало. По ночной дороге даже их кони шагали безропотно тихо. Дорога, что могла вместить пять сотен лучников и солдат, между Новгородом и Москвой была одна — главный тракт. Идти по нему — вынужденный риск, но и разделять войско было бы глупо. Открывал процессию Гром, по правую руку от него, ссутулившись в седле, ехал странный человек в чёрном. Остальным Голова представил его скупо — Волк. Олег не страдал прозорливостью, но видел, как Главному Сотнику худо. Лицо его так и не приобрело человеческого цвета, с того самого разговора он был бледен, как смерть. Распоряжался жестко и четко, но голос его треснул и хрипел на гласных, словно больной. Смотрел вокруг отрешённо, на лошадь взобрался не в один прыжок, как обычно; и сейчас держался в седле слабо, словно руки его окоченели и не могли держать поводья крепко. Волк направил коня ближе к Сотнику, заговорил тихо: — Вижу, как скорбишь, барин, — Олег чувствовал его боль так же ясно, как чувствует калека боль другого, поражённого тем же недугом. — Рано друга хоронишь, может, ещё обойдётся… Игорь медленно повернул к нему голову, туман в его взгляде тут же рассеялся, уступив место неприкрытой злобе. Гром вспомнил тот взгляд, каким Волк смотрел на Разумовского в лесу, где стрельцы накрыли их стоянку под Москвой больше года назад, вспомнил его странную преданность и верность: — Закрой рот, Волк, — рыкнул Гром. — Твоего Князя спасём, будь покоен. И до того, избавь меня от звука своего голоса. Он чуть натянул поводья и оторвался на голову вперёд. Олег остался шагать позади без обиды. Пока Гром здесь, отвоёвывает чужую землю для Разумовского, в Чернигове уж сколотили помост и подвесили петли. Пусть так, — безжалостно уверял себя Олег. — Пусть так, зато Сергей будет жив. *** Разбитая дорога парила рыжей пылью, та забивалась в нос, глаза, под одежду и в обувь, но сворачивать в лес Дима боялся — дебри выглядели совсем нехожеными. От дневной жары солёный пот затекал в глаза и за шиворот. К вечеру ноги его сделались совсем тяжёлыми, но денег на постоялый двор всё равно не было. Дима отломил корочку от монастырской булки ржаного хлеба и с грустью начал присматриваться к бурелому на обочине, размышляя о ночлеге, когда позади послышался гулкий стук подков тройки. Дима шарахнулся в сторону, но телега с высоким крытым верхом затормозила в двух шагах от него. — Куда путь держишь, божий человек? — Сверху послышался звонкий женский голос. Дима приложил к лицу ладонь козырьком, другой рукой ткнул пальцем в нижнюю доску на указательном столбе. Там значилось «Село Валдай». — По пути будет, мы до Новгорода, — девушка махнула ему, — запрыгивай, пешком ещё дня два промаешься. Послушник широко улыбнулся и глубоко поклонился перед тем, как взобраться в телегу. — Ты не говоришь чтоль? — Девушка удивлённо вскинула бровь. У неё были короткие русые волосы и водянисто-голубые глаза. Одета она была по-мужски в грубые штаны и кофту с поясом. Дима согласно кивнул. — Послал же бог болезненного, — она сочувственно покачала головой. Громко свистнул кнут, телега снова двинулись с места. — Я Анна, дочь кузнеца Архипова, может, слышал о таком? Он колокол отлил для Владимирского монастыря… Да ты, поди, сам оттуда? А печёные яблоки будешь с квасом? Олька с собой вечно набирает всякого… Да ты не стесняйся, ешь!.. Дима не успевал кивать, девушка говорила за них двоих. Пока ехали до глубокой ночи, он узнал всё об Архиповых до седьмого колена, о том, что жизни ей дома не было, и как давно она хотела уехать в Новгород, ведь Новгород сейчас второй после Москвы, да и Князя тамошнего все хвалят… — Ань, — позади послышался мелодичный голос, затем короткий зевок. — Это ещё кто?.. Из крытой телеги выглянуло красивое женское лицо в обрамлении светло-пшеничных волос. Аня тут же заворковала: — Солнышко проснулось, сладко спалось тебе? — Да по нашим-то дорогам, — хмуро отозвалось солнышко. — Попутчик откуда? — Божий человек, послушник из Владимирского монастыря, держит путь на Валдай, — чуть тише и в сторону: — не говорит… Вторая удивлённо смахнула белокурую косу за спину: — Не говорит, а ты вон сколько знаешь верно, Аня, — она тепло улыбнулась: — ты и немого разболтаешь. — Ты же меня знаешь, воробушек, — вернула тёплую улыбку Анна, — послушник, иди в телегу, отоспись. К завтрашнему утру будешь на месте. Дима смиренно кивнул и осторожно забрался внутрь. Там была настелена солома, в углу ютилась разная утварь, две курочки-несушки и трое гусей в деревянных клетках. Две странные млады явно переезжали из родного города насовсем и со всеми пожитками. Дима вспомнил недавние слова Ани — «жизни мне там не было…», смущенно отогнул край холщовой ткани, покрывавшей телегу, и присмотрелся к двоим снаружи: Ольга накинула на тонкие плечи подруги тёплое одеяло, обняла и прижалась близко, положив голову ей на плечо. Та что-то буркнула, Ольга мелодично рассмеялась и, чуть приподнявшись, чмокнула Анну в губы. Дима опустился на дно телеги, свернулся калачиком, из груди его потянуло все жилы незнакомое, до этого дня, его чистой душе чувство… То была зависть… Разве это может быть так просто, как вдох, смех или шаг? Чем можно заслужить это чудо? И нужно ли его заслужить… Дима той ночью так и не смог заснуть. Он кусал губы, вспоминая чужие горячие руки на своих щеках, плечах, бедрах и… крепко зажмурившись, в себе… Даже если то и было сладко до невозможности, он не мог позволить себе даже помыслить о том. Дима был в страшном смятении. *** Гул трудолюбивых пчёл, беспокойный клёкот чаек, тинистый речной запах и пряный аромат луговых трав — приносил ветер на своих упругих парусах сквозь высокие своды недостроенного храма. В его выбеленных стенах без дверей и окон днём отдыхали рабочие, стройка останавливалась из-за жары. Трудились только художники и подмастерья, начинали роспись храма со сводчатых арок проходов. — Где ты, говоришь, научился такие узоры выписывать? — Иконописец удивлённо остановился у входа в храм, присел на корточки возле нового подмастерья. Тот был одет в простое серое платье с поясом, голову его покрывал холщовый плат, лицо до глаз укрывала тряпица от строительной пыли. — Мой учитель из мастерской, что расписывала Новгородскую Софию, — глухо ответил подмастерье, в тонких пальцах его кисть была будто живая, рождая замысловатый орнамент вокруг сводчатых перекрытий арки. — Из Новгорода, значит, — мужчина выложил рядом чистые кисти, что принёс с озера. — Говорят, взяли его шведы два дня назад. Может, и до нашей глуши дойдут… Уж сколько от них отбивались, вот напасть… — Последнее слово он протянул длинно и хрипло, покачал головой. — Москва приведёт подмогу, — глухо отозвался подмастерье. Рука его дрогнула, узор расплылся, он быстро схватил тряпку. — Когда Москве было до нас дело, — иконописец отмахнулся. — Вот при новом Князе была жизнь: за один год близь Новгорода все земли обогатились, выстроил дороги новые, на монастырь выделил из казны денег знатно. — Мужчина тяжело вздохнул и поднялся на ноги: — Поди уж сгинул наш Князь… Подмастерье ничего не ответил, только поменял кисть и стал вписывать в тонкую лозу синие звёзды васильков. — Образа не хочешь писать? — Монах кивнул себе за спину на алтарную часть храма. Подмастерье впервые поднял на него глаза. Были они золотисто-карими, миндалевидными, красивыми и бесконечно усталыми: — На то благословления нет. — Попостишься, исповедуешься, прочтёшь псалмы, какие настоятель укажет, — иконописец тепло улыбнулся, — отчего талант такой в землю рыть? Кареглазый покачал головой, возвращаясь к работе: — Таким, как я, писать не можно.