Зверь

Собаки подняли лай ближе к рассвету, вдребезги разбив стекло утренней тишины. Беспокойство кольнуло иглой. Сергей распахнул глаза, неясная сила потянула к воротам. Мимо спящих он пробрался тихо, затворил за собой дверь, легко сбежал по деревянным ступеням, затем босиком по траве к воротам. Собачий лай всё не умолкал, сторож сидел на земле подле стены, смотрел вокруг глупо рыбьими глазами пьяницы. Сергей, походя, потрепал сторожевых псов по холке, словно заклинание проурчал: «Тише, хорошие, тише…». Те быстро затихли. Ворота, скрипнув ржавыми петлями, поддались с трудом. Во двор въехал всадник, с коня он соскользнул тяжело. Был он в одних штанах и весь в дорожной пыли. Сергей тут же кинулся к нему. Они стояли так, обнявшись в предрассветных сумерках, и время не смело потревожить миг встречи. *** — А вам-то, батюшка, зачем сдались эти места, — юродивый с перекошенным болезнью лицом причитал, словно сказку говорил, быстро и завывая. — Крестики одни, могилки. Разве ж такое взгляд вынесет… Мужчина шёл за ним в круг монастыря молча. Лицо его иссушила долгая дорога, тяжелые труды заложили тени под ясные глаза, широкие плечи ссутулило горе. — Вот, золотые мои, вот хорошие… — Вблизь задней стены храма ютились у потемневшего от времени забора двенадцать крестов. — Все здесь спят, а я уж тут, рядышком… — Юродивый присел на землю, обхватил себя руками. Мужчина, что шёл за ним, медленно двинулся вдоль надгробий: — Почему имён нет? — Сквозь силу вымолвил он. — Годунов запретил, — болезненный развёл руками. — Мол, предатели они все, дитя продали ворогам за тридцать серебряников! Странник всё шёл вдоль безымянных могил, у шестой тяжело споткнулся, но на ногах устоял. — А сколько ещё будет, — юродивый вдруг заливисто рассмеялся, — дознаватели не уехали, знать, головы ещё полетят… Будто на отклик слов его, отворилась низкая дверь каменного пристроя с южной стороны, два мужика выволокли под руки третьего, бросили во дворе в грязь лицом. — Это там дознаются? — Мужчина сплюнул, медленно кивнул в сторону пристройки. Юродивый часто-часто закивал, отполз назад, приговаривая: — Страшные люди, туда нам нельзя… Страшные люди… Мужчина вытащил из ножен короткий двуручный меч. На лице его появилась безумная улыбка: — Уж не страшней меня. *** — Живой, живой, — в бреду приговаривал Сергей, оглаживая мягкими ладонями лицо, шею, литые мышцы под слоем дорожной пыли и засохшей крови. — Живой… Волк взял его лицо в ладони, закрыл глаза и прижался губами ко лбу, словно к святыне. — Даром, что живой, Князь, — он с тревогой заглянул в глаза своего солнца. Голос его треснул от жажды: — Новгород Москвичи взяли… Сергей не побледнел и ужас не накрыл серым полотном его лицо. Князь улыбнулся: — Без тебя знаю, — он нахмурился, приметив хромую ногу. — Иди на берег у стены, обмойся в озере. Я принесу лекарство и поесть… Сергей уже двинулся обратно к терему, но его снова за руку притянули к себе. — Боле не расстанемся, глупый, — тихо улыбнулся Князь, снова прижатый к чужой груди. Он поднялся на цыпочки, коснулся губ, что на вкус как кровь и ветер. Олег ответил устало, нежно. — Ты знал? Разумовский кивнул: — Из двух зол всегда выбираешь, что ближе. — И куда мы теперь? — Волк гладил шёлк золотых волос и на душе становилось так отрадно, ничто больше не тронет его, ничто больше не важно. — Можно ехать в Чернигов, просить подмоги у Княжны, а можно… — Сергей прижался совсем близко, глаза его зажглись колдовским огнём: — уйти в глушь, срубить избу, на глаза лихим людям больше не показываться… И будут они про нас пускать байки, — тонкие пальцы огладили высокие смуглые скулы и жесткую бороду: — мол, живет ведьмак с Волком на чертовой опушке, — белозубая улыбка и две ямочки на щеках, — да нам дела не будет… Олег улыбнулся и прикрыл глаза, до того хорошо. — Я власть всю жизнь искал для защиты, — Сергей смотрел в глаза его ясно, не мигая: — а нашёл тебя… Олег кивнул, в голове ощутил присутствие неясного тумана: — Ничего не бойся, душа моя… — веки потяжелели, земля медленно ушла из-под ног, — я за тебя жизнь отдам и больше… Сергей успел подхватить его за подмышки, с трудом мягко опустил на землю. Усталость и недостаток воды взяли своё. Разумовский кинулся к сараю возле келий, распахнул хлипкую дверь, ногой отшвырнул сено, зашептал в полумрак звонко: — Димка! Из сена тут же показалась всклокоченная белокурая макушка. Опухший со сна и ещё плохо соображающий послушник осоловело моргнул: — Что я, где я… — Возьми у монахов лекарства кровь остановить и мяса. — Зачем?.. — Спросил Дима, но из сена вылез, отряхнулся. — Быстро, — отрезал Сергей. — И неси на заводь у северной стены. *** — Ах ты, сучье отродье! Я тебе голову размозжу, понял! Пусти! — Богдан Бельский рванул локти, но стрельцы держали крепко. — Ты кем себя возомнил, последние мозги ратными подвигами отбило?! Ты сколько моих людей положил, выродок! — Он осип от крика, зашептал звонко: — Я племянник Малюты Скуратова, знаешь такого? Он меня и моих людей дознаваться лично поставил, да ты всего лишишься, понял?! Ты больше в Москве и носа не покажешь… Да пустите вы меня! Я с него три шкуры сдеру! — Бельский с нечеловеческим рёвом снова рванул вперёд. Один из его людей запричитал на ухо: — Не нужно с ним связываться, барин, он выкормыш Прокопенко, хоть пальцем тронем, горя не оберёмся… Бельский будто поостыл, но голос его всё ещё сочился ядом: — Значит, можно людей моих резать, как скот, и ничего за это не будет?.. Мужики растерянно пожали плечами. — Поди прочь, Гром, — Богдан сплюнул себе под ноги, выдохнул. Руки стрельцов отпустили его. Он одернул одежду, продолжил медленно, припечатывая каждое слово: — и в Москве даже не думай показаться: вздёрнем, как последнего вора. Я всё доложу, и Воевода тебя не спасёт, понял?.. Мужчина стоял, ссутулившись, посреди двора и молчал. С его меча медленно скатывались рубиновые капли. Губы Богдана нервно дёрнулись, щёки залил бешеный румянец, он сжал руки в кулаки и закричал, во все стороны брызжа слюной: «ВОН!» Гром посмотрел на него безразличным взглядом, он, кажется, и крика не услышал. Но развернулся, медленно убрал двуручник в ножны и двинулся к воротам. За ними, словно в бреду и наощупь, он отвязал коня и двинулся к тракту. Боле Игоря Грома не видели ни в Угличе, ни в Москве. *** Полуденное солнце кусалось даже в тени. Олег очнулся от жужжания мошкары и чего-то мокрого на лице. Он стянул тряпицу, сощурился и первое что смог различить — два больших синих глаза. — Очнулся! — Радостно воскликнули глаза и тут же куда-то скрылись. Волк устало выдохнул, повернул голову к плеску воды. С песчаного берега к нему шёл Сергей. Его тонкую фигуру он узнает и с тысячи вёрст. — Не говори, пей, — в тоне златовласого слышался приказ, и Олег с удовольствием повиновался. Второй, глазастый, в чёрных одеждах и с растрёпанными белыми локонами бесшумно сел рядом. Его руки покрывала зеленоватая мазь, он тщательно принялся обтирать тонкие пальцы об траву. Олег скосил глаза вниз, такая же смесь покрывала его ссадины на груди и рану на ноге. — Ты его, наверно, не помнишь, — на ухо тихо заговорил Сергей, отнимая от его губ кувшин с водой. — У Грома год назад слугой ходил… — Дима… — Вдруг прохрипел Олег, улыбнулся широко, подмигнул слуге. Тот удивлённо отпрянул, посмотрел на Князя, будто просил о помощи. — Он тебя не тронет, — рассмеялся Разумовский. — Не робей, Волк только на вид страшен. — Разве страшен, — мурлыкнул Олег, из последних сил поднёс белую руку Сергея к губам. Снова повернулся к послушнику: — Ну и натворил ты горя, брат. Димка, что смотрел во все глаза на этот жест полный нежности и любви, возмущённо нахмурился: — Я только сбежал из опалы, когда б успел? Олег только усмехнулся: — Мне недавно довелось встретить Грома, и Сотенный Голова нынче в великой печали, — Олег знал, что говорил о вещах и вовсе не забавных, но на душе было до того светло и радостно под тенью деревьев в этот ясный день рядом с Князем… Улыбаться он не мог перестать: — Тебя уж схоронил давно вместе со всеми, кто во Владимирском монастыре служил. Дима вскочил на ноги, из глаз его пропало и удивление, и смущение, и страх. — Врешь! — Воскликнул юноша. Но сам тут же понял, что глупость. С чего Волку врать. — В Чернигове всех запытали, повесили, — Олег говорил будто о субботней ярмарке. — Это дело ясное… Вот Гром и решил… Олег осекся, поймав на себе яростный взгляд Сергея. — Так ведь правду говорю… — Хрипло оправдался он. Разумовский следом поднялся с земли, подошёл к Димке, осторожно обнял за плечи: — Они же теперь на небесах, тише-тише, ну что ты… Попасть туда — чаяние каждого верующего, потому горевать и вовсе не стоит… Дима утёр глаза рукавом, слёзы тихо скатились по мягким щекам, он и не всхлипнул. — Где Игорь сейчас, говори! — Откуда-то взялись в юном голосе послушника стальные нотки. Олег в сомненьях пожевал губу, надо ли говорить, ведь ясное дело — поедет следом. Он искоса глянул на Сергея, тот едва заметно кивнул. — В Чернигове, на твою могилку глядеть поехал… Дима тяжело выдохнул, из его груди вырвался стон. Каково сейчас Грому, и представить страшно. А нрав у барина горячий, пить дать — бед натворит… — За что тебя Сотенный Голова полюбил так сильно? — Олег с улыбкой хитро сощурился, опять почуял тяжелую усталость, она с силой давила на веки. — За глаза твои синие да за доброе сердце?.. — прохрипел он и снова провалился в забытие. — Во Владимирском только тебя и ждут, — обеспокоено напомнил Разумовский, стёр бисеринки пота со смуглого лба Волка мокрой тряпицей. Тяжело вздохнул, но оговаривать послушника не стал: — Возьмёшь лошадь Олега, как отдохнёт: кобыла знатная, за день домчит. И платье смени на мирское. Дима оглядел чёрную рясу, что уж скатывалась с худых плеч: — Не вышло из меня служителя. Сергей улыбнулся тепло и чисто: — Не горюй, зато хороший человек выйдет. *** — Отправь грамоты воеводам, скажи Прокопенко челом бьет, — Фёдор Иваныч вытер испарину со лба, лицо его покраснело от переживаний, руки чуть подрагивали, по палате он хромал уж час с лишним, всё места себе не находил. — И скажи… Скажи… — Он сцепил руки в замок и приложил ко лбу. — Да что тут говорить, раз дурак такой народился… Гонец с огромной сумкой поперёк широких плеч благоразумно молчал. — Скажи, что Московский Воевода, я то бишь, за Грома ручаюсь! Жизнью скажи! Детина понятливо кивнул, взял грамотки и скрылся за дверью. Прокопенко рухнул на скамью, приложил ладонь к разгоряченному лбу. Фёдор Иоаннович на прошлой седмице преставился, Димитрия в Угличе изжили, наследников нет, что теперь будет. Времена пойдут тёмные, неспокойные… Ещё и Гром окончательно спятил, зарубил людей племянника Малюты человек осемь, будто у Прокопенко сейчас других забот не по горло. — Барин, Собор собирают! — В палату без стука сунулось вытянутое лицо слуги. — Только вас дожидаются… — Да чего дожидаться, — в сердцах прохрипел Федор Иваныч. — Годунова на царство, всем ясно… *** К вечеру Олег совсем оправился. Даже глубокая царапина на лодыжке не тревожила. Только синяки от побоев расцвечивали смуглую кожу на плечах, рёбрах и груди. Дима с Сергеем смотрели за ним по очереди, таская с кухни воду, хлеб, яйца и прочую снедь. — Сергей, ты плотника сын? — Ближе к вечеру возле храма окликнул Разумовского мужик, руки его белели от извести и каменных работ. Сергей молчаливо кивнул. — С какой стороны будешь? — Мужик улыбался развязно, ухмылка разрезала его плоское лицо пополам. — С деревни Меньшовка. — А отца как звали? Сергей сощурился, из-под платка только его глаза и было видно: — А тебе какая печаль? Мужик наиграно пожал плечами, подошёл к нему близко, медленно потирая ладони: — Да говорят… Москвичи Князя Новгородского обыскались, благодарность ждут. Разумовский и бровью не повёл: — А нам что с того? — Толкнул его плечом и пошёл дальше. Когда Сергей вернулся, Димка нервно исходил весь берег. Была у него душа не на месте. Ехать нужно быстрее, а лучше прямо сейчас! — Дай коню с дороги отойти, — Разумовский ещё издалека приметил его тонкую фигуру, мечущуюся вдоль воды: — вместе в ночь поедем. — И мы? — Олег сидел на земле, подвернув под себя ногу. Доедал ржаную лепешку с квасом. — Мне здесь больше оставаться нельзя, — Сергей виновато поджал губы. — Не ровен час опознают… Волк кивнул, легко соглашаясь в новый путь. — Под Псковом есть погорелая деревушка, там домов много брошенных. Возьмём один, — широкие ладони описали в воздухе дом: — сладим, починим и будет нам гнёздышко, — улыбался Волк, будто не был никогда наёмным убийцей, а как добротный сельский крестьянин. Разумовский ощутил, как нежно защемило в груди. Неужто он его заслужил, выстрадал. — Только лошадь отдадим малому, — Сергей кивнул на Димку. — Местные ленивые да медленные, на них здесь брёвна на стройку таскают. Олег кивнул с улыбкой. — Ему нужнее. *** Игорь бездумно брел по тракту до самого вечера, вёл за собой усталую лошадь под уздцы. Он с безразличной тоской постигал, что жизнь его, в сущности, не стоит и ломанного гроша. Больше нет дома, службы, близких. Судьба легко смахнула их с шахматной доски. И что такое справедливость, честь и достоинство, если не выдуманные понятия, не имеющие под собой золотого гаранта человеческой души. По закону его первым нужно вздёрнуть за любовь, а убийцы и лиходеи носят боярские одежды и почивают в неприкосновенности. Зачем такая жизнь? И как человек с ней мирится и терпит всё безропотно. Череду мучительных дум его прервал свет окон возле дороги. Корчма напоминала покосившийся пряничный домик. Гром повернул к нему. Приклонить голову хоть где сгодится. На входе он привязал коня, стянул с бельевой веревки чью-то рубаху, прикрыл голую грудь всю в засохшей крови и грязи. — Ужинать, барин? — Корчмарь говорил коротко, густым басом. Гром кивнул. Бросил на прилавок три серебряных. — Много, барин, — корчмарь будто скупился на слова. — Это за ночь и завтрак, — хрипло пояснил постоялец. Широкая ладонь сгребла монеты со столешницы, указала на дальний пустой угол у окна. Игорь тяжело опустился на грубо сколоченную скамью, всё тело гудело с дороги. Ноги прошибла приятная слабость. Рядом на лавке сидели ещё двое мужчин, на вид в одежде не из дешёвого сукна, обсуждали что-то вполголоса: — К концу лета Ладожское будет штормить, — тот, что в синем плаще, сцепил руки на столе в замок. — Нужно идти ближе к осени. — Если к осени выйдем, до Греков догребём только к зиме, — второй покачал головой. — Долго, много денег потеряем. Нужно сейчас, пока в Новгороде Разумовский остановил торговлю… А то гляди, вернётся рыжий черт, опять на торгах не продохнуть будет, куда не сунься — везде его купцы. — Рискуем, а если весь товар на дно Ладоги уйдёт? Вообще без гроша останемся. — Тогда выйдем через десять дней. — Где людей наберёшь толковых? Сам-то, поди, на воду не сунешься. Рябой малец гибко проскочил меж столов. Опустил деревянную плошку с похлёбкой и высокую кружку медовухи перед Громом, коротко поклонился и бесшумно скрылся из глаз. — Если нужны люди в море, — Игорь подал хриплый голос, перемешивая мясо в тарелке, на купцов он не смотрел: — помогу, чем смогу. — Ты из разбоя? — Усмехнулся тот, что в дорогом плаще. Второй посмотрел на Грома с опаской. — Хуже, — Игорь усмехнулся, — из московских стрельцов. — И под кем ходил? — В синем плаще не унимался. Глаза его недоверчиво сощурились, видать, сам в Москве бывал часто, в именах сведущ. — Ни под кем, — Гром спокойно отхлебнул похлёбки, та на удивление оказалась сносной. — Подо мной было пять сотен. Второй вдруг нервно потянулся через стол к другу, схватил его за край плаща, дернул к себе, зашептал что-то. Тот от него отпрянул, посмотрел на странного собеседника снова, на этот раз вглядываясь пристально: — И как звать тебя, сотник?.. — Медленно протянул он. Постоялец не отрывал взгляда от плошки: — Игорь Гром. Второй тут же закивал головой, мол, я же говорил… — И с каких пор Стрельцы не землю топчут, а в море подаются? Гром пожал плечами, откусил хлеба сразу пол булки. Жевал медленно со вкусом, купцы ждали. — Я больше не на службе, ушёл. — Сам? — Удивлённо воскликнули оба. Стрелец кивнул, отпил медовухи. Хмель приятно расслабил голову. — Нам толковые люди нужны, — в плаще согласно кивнул, — меня зовут Иван Строганов, а это мой верный друг и напарник в делах, — он кивнул на мужчину, что сидел напротив: — Никола Потёмкин. Никола говорил тише Строганова, смотрел с недоверием: — На кораблях плавал? — Нет, — честно ответил Гром, отодвинул от себя пустую миску, обтер рот рукавом. Потемкин издал разочарованный вздох, Иван метнул в него строгий взгляд. — Через неделю отплываем от Ладоги, успеешь все дела привести в порядок? — Ничего приводить не нужно, — Гром повернулся к купцам лицом. Глаза его были пусты, — можем выдвигаться на рассвете. — Добро, — Строганов сплюнул на ладонь, протянул стрельцу. Гром пожал её крепко и, больше не вымолвив ни слова, тяжело поднялся с лавки, двинулся к лестнице, что вела на второй этаж в комнаты. — На кой он нам, — как только стрелец скрылся из виду, зашептал Никола: — ты приметил, до чего он чуднОй? Да и ремесла не знает… — Он не чуднОй, — усмехнулся Иван в свою кружку. — Он отчаянный, а таких любит море. *** Выехали на закате. От острова с северной стороны вела узкая насыпь, по ней переправлялись верхом, минуя лодки. — До первой переправы скачи во весь опор, а там сбавишь, лошадь не загони, — Волк давал последние распоряжения спокойно, поглаживая кобылу по морде меж ушей. — Ну, с Богом… — Спасибо, — Дима обвёл обоих блестящими глазами. — Я вас век не забуду. — Пусть у тебя всё сладится, — Сергей взял его руку в свою на прощание: — не забывай, что я говорил… Дима улыбнулся через силу: — Своего не упущу, Князь… — Уж не Князь, — хмыкнул Разумовский, отпустил его руку, отошёл на пару шагов назад. Дима махнул на прощание и, пришпорив коня, прижался к гриве щекой. Столб пыли улёгся, когда он был уже далеко. — Мы снова вместе и снова в пути, — Сергей обнял Олега за талию, они не спеша двинулись в ночь. — Только теперь на мне нет верёвок. — Теперь я твой пленник, — Олег носом потерся об огненную макушку, сжал тонкие плечи одной рукой. — Если и свяжу тебя, Князь, — в его голосе появились глубокие нотки. — Обещаю, понравится… Сергей скрыл за смешком смущение, прижался ближе к тёплому боку. Вдруг зашептал тихо, словно ночной ветер: — Как ты меня хочешь, Волче? Олег тяжело выдохнул, рука его скользнула с плеча на покатое бедро. — По-разному, Князь. Слишком долго томился по тебе, мечтал о тебе… — Хочу всё знать, — Сергей сглотнул и спрятал лицо на чужой груди. — В словах правды нет, — Олег остановился, наклонился к пухлым губам близко: — лучше покажу. Они не дошли даже до ближайшей развилки, свернули в густую нехоженную траву прямиком в лес. Целовались исступленно, не разбирая дороги. Жадные руки шарили по тонкому стану беспощадно. Наконец моё, зацелую, заласкаю, никому не отдам… Олег прижал его всем телом к первому дереву и под густой ивовой кроной снова поцеловал распухшие, истерзанные губы. Сергей вдруг ясно ощутил в нем нечто животное, оно пьянило, укрощало и подчиняло. — Верю тебе, — подрагивая всем телом, вдруг прошептал Сергей, будто уговаривая себя. — Верю… Олег отстранился, отдавая ему больше воздуха. Сергей тут же глубоко вздохнул полной грудью, но возмущённо запричитал: — Нет, нет, нет, — глаза его, вечно искрящиеся хитрым прищуром, сейчас сделались будто детскими. Он схватил Олега за одежду, снова притянул к себе: — всё хорошо, хочу тебя, Волк, так сильно хочу… Олег улыбнулся, огладил сухими ладонями невозможно красивое лицо, что с ума свело многих мужчин, длинную шею, гладкую грудь в распахнутом вороте рубахи. Волк опустился вдруг на землю, с трепетом взял в руки стройную ногу, стянул плетёную обувь, поставил узкую розовую ступню на своё колено: — Знаю, что тебя должен заслужить, Князь, — прохрипел Волк. Он коснулся горячими губами покатого колена, оставил влажную вереницу поцелуев вниз до щиколотки. Сергей задышал часто, загнанно. — Ты мой господин, повелишь остановиться, и я не посмею перечить, — влажный поцелуй на тонкой коже лодыжки послал волну сладкой дрожи по всему телу. Олег посмотрел на него снизу вверх, прижимая к заросшей бородой щеке узкую ступню. Посмотрел с невыразимой преданностью. Разумовский задержал дыхание от переизбытка чувств, с трудом выговорил: — Полно, Олег, я не святые мощи… Тот улыбнулся, поцеловал большой палец на изящной ступне. Его рука медленно скользнула по ноге вверх, задирая длинную рубаху от колена выше… Олег, дурея от вседозволенности, ощутил огрубевшими пальцами кожу на внутренней стороне бедра, была она до того нежной, словно дорогой восточный бархат… Князь не сдержался, всхлипнул жалобно, неосознанно качнул бёдрами вперёд. Рубаха в паху его натянулась, розовая головка прижалась ко впалому животу. — Так чего ты хочешь? — Сергей прикусил губу, глянул на него жарко сквозь пушистое золото ресниц. — Хочу ласкать тебя здесь, — прошептал Олег. Его рука нежно огладила яички, он потерся носом о вставшую плоть сквозь намокший лён рубахи, — До исступления, до твоих криков… Сергей простонал длинно на выдохе и толкнулся вперёд снова, проезжаясь головкой, укрытой тканью, по горячей щеке. — Хочу познать тебя здесь, — вторая рука бесстыдно задрала рубаху сзади, от ночной прохлады загорелые ягодицы покрылись мурашками. Но горячая ладонь огладила округлые, мягкие бёдра, прогоняя стайки мурашек на поясницу. — Входить в тебя снова и снова, взять тебя, как жену свою… Широкая ладонь с силой сжала упругую половинку, вторая рука скользнула на напряженный член. Большой палец по кругу оглаживал возбужденную головку, мокрый язык сквозь ткань скользил по стволу издевательски медленно… Сергей с силой вцепился в волосы опричника, грудь его вздымалась часто-часто, он стонал в голос, томно, хрипло, не имея сил сдерживаться. — Больше не могу, — вдруг воскликнул он высоко. Олег тут же отдернул руки. Разумовский обиженно всхлипнул и распахнул глаза. Олег медленно поднялся на ноги, глаза его стали угрожающе тёмными. Он притянул покорного Князя за подбородок к себе. Поцеловал глубоко, влажно, совершенно бесстыдно. Сергей отвечал также, прикусывая чужие губы, оглаживая их языком с безумной тщательностью… — Хочу тебя, — словно в бреду хрипел Князь в чужие губы, — только тебя… — Он стянул рубаху через голову, бросил под ноги. Потянул Волка за руку и опустился на неё вместе с ним. — Ты так красив… — прошептал Волк, с трудом совладав с дыханием, он жадно разглядывал в лунном свете обнаженное тело. Сергей лег на спину, золотые волосы рассыпались по покатым плечам, неприлично длинные ноги он развратно развёл в стороны, поднял брови в мольбе и приласкал себя сам: — Помоги своей женушке, Волк… — Прохрипел рыжий бес и неприлично громко простонал, ускоряя ласку: — неужто мне всё са-ах-амому… Олег мягко накрыл его руку своей, останавливая. — Ты красив и здесь, — доверительно шепнул он, грубые пальцы острожно пощекотали под яичками, огладили розовый вход. Сергей непроизвольно сжался, закрыл глаза, отвернул голову. Волк ласково закружил вокруг входа кончиками пальцев: — Не бойся, душа моя, сегодня взять тебя не смогу, ничего сподручного у нас нет… — Он с сожалением громко выдохнул через нос. — Но ты должен знать, как прекрасен здесь, — Волк с наслаждением оглаживал сжавшуюся дырочку, Князь был там нежен и податлив, и наверняка до того девственно узок… Волк почуял, как во рту скопилась слюна. Он медленно опустился меж гостеприимно разведённых бёдер. Двумя руками развёл розовые половинки в стороны, оставил укус-поцелуй на каждой и, наконец, влажно накрыл губами ложбинку между. Сергей был на вкус, как и речная вода, где они искупались перед дорогой. Упругая бархатистая кожа приятно льнула к губам, он был словно сладкое спелое наливное яблочко. От такой откровенной ласки Князь окончательно сошёл с ума. Стыд спал с него вместе с одеждой, мыслей в голове боле не осталось. Хотелось только развести ноги ещё шире, ещё бесстыднее и просить Волка, нет, умолять… — Хочу, — хрипел Разумовский, золотые пряди налипли к пухлым искусанным губам, дрожащие колени его почти касались плечей, меж бёдер зудило сладко, глаза сделались совершенно пустыми, алчущими, — Дай мне закончить, Волк, прошу… Волк вылизал его до блеска, от слюны в неясном ночном свете блестела не только розовая дырочка, но и ягодицы и ложбинка меж ними, слюна скатывалась по ней и капала на белый лён рубахи. — Вкусный, — рыкнул Волк, напоследок укусив тазовую косточку под тонкой кожей, затем лёг рядом и перевернул безвольное заласканное тело Сергея на бок спиной к себе, шепнул на розовое ушко: — Сведи ножки, Князь, — Олег вжался носом в медные пряди на взмокшем виске, одной рукой стянул с себя штаны. В паху уж нестерпимо болело от возбуждения. Разумовский послушно сжал бёдра и тут же почувствовал, как меж ними легко по влажной слюне скользнул чужой возбужденный член. Он был горячим и невозможно… — Огромный!.. — судорожно выдохнул Разумовский и чуть прогнулся в пояснице. Толстая головка с каждым толчком приятно проезжалась по яичкам и нежной коже… — Потому и рядом… — Прорычал Волк и отпустил себя. Содрогаться всем телом от чужих толчков оказалось слишком сладко, Волк держал его за бёдра до синяков, вбивался с силой, рычал от наслаждения в самое ухо по-звериному хрипло. Сергей теперь сполна осознал его силу, он всё ускорял толчки, и Сергей, наконец, не выдержал такого напора, он с высоким стоном кончил, выстрелив несколько раз жемчужной спермой на зелёную траву. Олег собрал остатки молочных капель пальцами со впалого живота, нежно огладил кожу у пупка и излился следом меж белых бёдер. Ощутив тёплую влагу, Сергей свёл ноги чуть туже, продлевая наслаждение Волка. — В следующий раз хочу тебя внутри, — треснутым от стонов голосом прошептал Серёжа. Олег утянул его в долгий, вдумчивый поцелуй. Напоследок чмокнул в кончик носа: — Непременно, Князь, — многообещающе мурлыкнул он. — Непременно… *** К утренней зарнице Дима добрался до того места, где его подобрали три дня тому назад млады. Он натянул узду, пуская уставшую лошадь в шаг, кругом объехал дорогу и остановился под деревянными стрелками указателей. Сердце подсказывало, что в Чернигов уж ехать не стоит. Нет там Грома, слишком много дней прошло… И в Москву душа не лежит. Где же ты, буйная голова, где покой искать станешь от горя? — Думай, думай, — сквозь зубы приговаривал себе под нос Димка. — Думай… Навстречу по пыльной дороге из-за угла выехал всадник. Ехал резво, насвистывая приставучий мотив и явно пребывая в добром расположении духа. Дима, видать, выглядел до того растерянно, да ещё и под деревянными стрелками развилки. Всадник приблизился к нему и окликнул: — Ищешь корчму Каравая? Дима в предрассветных сумерках сощурился, силясь разглядеть его улыбающееся лицо: — Я говорю, — всадник повысил голос, — ищешь, где купцы на корабль команду собирают? Сердце замерло, кажется, совсем перестало биться. Вот оно. Если даже предчувствие пустое, проверить будет не лишним. — Да! — Димка ударил пятками кобылу в гнедые бока, подъехал ближе. — Это дальше до первого съезда и налево, там уж сразу приметишь, — всадник улыбнулся и натянул узду, — торопись, все места расхватают!.. *** — Дядя, проснись… — Рябой мальчонка робко тронул мужчину за сильное плечо. — Дядь… Гром вздрогнул, резко обернулся. Ещё не успел разлепить глаза, уже схватил меч подле. — Чего тебе? — Хрипло отрезал стрелец. — Купцы зовут к завтраку. Гром провёл рукой по лицу, собирая остатки сна, сел в кровати, бездумно оглядел вокруг: — Чего в рань такую. — Говорят, через час выезжать будут. Гром махнул ему, не глядя, мол, скройся. Мальчишка понятливо юркнул за дверь. Наступил ещё один день, Гром хмуро поглядел на зарницу за окном. И какой от него будет толк? Он не вернёт ему Диму. Ничто больше не принесёт радости, не убережёт его от тоски, ртутью изъевшей сердце. Игорь спустился вниз, прошёл на двор, окунул лицо в кадку с дождевой водой — сон тут же как рукой сняло. — Не передумал, стрелец, — позади раздался знакомый голос Строганова. Гром хмуро глянул на него, только молча покачал головой. — Компания наша может растянуться на год, — купец деловито, бочком подошёл к высокой широкоплечей фигуре. — А может и того дольше… — Чем дольше, тем лучше, — бросил Гром и двинулся обратно к корчме. Позади послышался топот копыт. Иван обернулся: — Ещё один, и наверняка к нам… — Купец весело хлопнул в ладоши. — Игорь! Этот голос Гром знал слишком хорошо. Как он услаждает слух смехом и сладким стоном, как он может ворчать, возмущённо кричать и ласково мурлыкать… Гром знал этот голос до боли где-то глубоко под рёбрами. — Игорь! — Димка соскочил с лошади, подбежал стремительно, обнял его до того крепко, и откуда столько силы в хрупком юноше. Игорь мгновенье глупо хлопал глазами, затем поднял руки и сжал его в ответ в медвежьих объятиях. Зажмурился и стоял так, молча, не разжимая рук долго… Строганов удивлённо приподнял бровь, но всё же ушёл со двора. Смотреть на них было неуместно, будто происходило нечто не для чужих глаз. — Я ведь тебя похоронил, — прошептал Гром. Дима всхлипнул, слёзы сами хлынули по щекам: — Знаю, — он вывернулся из крепких объятий и заглянул Грому в глаза. Тот был даже выше, чем Волк, Диме пришлось встать на цыпочки: — Всё хорошо, я здесь и никуда не уйду и ещё… — Дима чудесно прикусил губу, но продолжил: — Я люблю тебя… Игорь не мог ничего сказать в ответ. Чувства душили его изнутри, но не могли прорваться сквозь щит безразличия, что он с таким трудом выстроил внутри за последнее время. Но Дима прорвал этот щит легко и изящно, обвив сильную шею тонкими руками и притянув к себе, прошептал снова: — Люблю тебя, слышишь? Люблю… — Выдохнул он в чужие губы. Борода колола мягкие щёки, но Дима целовал страстно, без оглядки, даже не помышляя о том, что их могут увидеть… Такой Дима был для Игоря в новинку. До того чувственный, открытый, прекрасный, жаркий и главное — живой… Игорь, не разрывая поцелуй, поднял Диму над землей, держа сильными руками под бёдра. Чуть вдохнув воздух, Дима снова накинулся с новым поцелуем, изголодавшийся по ласке, нежный, чудесный мальчик… Гром наверняка сошёл с ума от счастья, от того речь ему была теперь не подвластна. — Я… не… — Он с трудом подбирал слова, как младенец, глядя в любимые голубые глаза. — Не знаю, что сказать… Поедешь со мной в море? — Да хоть на край света, — сквозь слёзы рассмеялся Дима, прижался к его лбу своим: — у нас теперь всё хорошо будет, я это точно знаю, — он ласково боднул Грома в плечо: — всё хорошо…