Зверь

Костёр за стенами города полыхал красной кляксой на чёрном холсте ночи. От языков ненасытного пламени в бездонный купол тёмного неба, в обитель славного Те́нгри, взвивались юркие огненные искры. К огню бесшумно ступила высокая фигура в чёрном плаще, низкий голос негромко позвал: — Могу я сесть с тобой, чародей? Старик в лохмотьях и дырявых одеждах не обернулся к гостю, покачал головой, вороша посохом тонкие ветки в огне: — Такие, как ты, не спрашивают. Алтан принял это за разрешение и бесшумно опустился на камень подле шамана. — Что видишь в грядущем? — Раскосые глаза ловили огненный блеск; золото украшений, вплетенных в волосы, сверкало рыжим огнём в полумраке степи. — Распри да ненависть, Владыка, — старик пожал плечами, мол, нового мало, вдруг озорно подмигнул, словно мальчишка: — Да безмерную тягу твою к земным удовольствиям. Хан лишь слегка приподнял чёрную бровь, голос его разрезал ночной воздух, как тонко заточенный нож: — Меньше болтай, хешин хун*, не то к следующему дню позову в свой шатёр одного из твоих учеников. Шаман глухо рассмеялся, притянул посохом толстое полено, что лежало в стороне, и с трудом закатил в костёр: — Твой отец пришёл бы в ярость, если б узнал, чему его сын предпочёл семейный очаг. Алтан разочарованно хмыкнул: — Отца гораздо больше оскорбило бы то, что его сын не отомстил за его смерть, — он сидел прямо, широко развернув плечи, будто не на грубом валуне беспородного камня, а на парчовой обивке престола. Шаман достал из множества складок затертой одежды костяную трубку, набил травами, продул: — Некому мстить, Владыка, — тяжело вздохнул хешин хун. — Воевода тот сгинул давно, сын его Князем стал, да вскоре сгинул и он. — Мне сейчас до диких русских дела нет, скажи мудрейший, чего ждать от востока? — Алтан-хан наклонился вперёд, словно гончая, берущая след. Пустые любезности были им соблюдены, пора переходить к главному. Шаман нахмурил и без того морщинистое смуглое лицо. Поднёс трубку к огню, вдохнул глубоко, выпустил две струйки пряного дыма через нос. Дымок окутал его длинные седые косы и множество бусин, обнимающих шею и грудь. Голос его утратил веселость, он заговорил тихо, убедительно ясно: — Жди гостя, Хан. Не будет он походить на земли, из коих придёт. Не будет он иметь добрых помыслов, как не будет иметь и дурных. Будет он тебе опорой, коли захочешь, будет погибелью — если выберешь смерть. — Я спросил тебя о целом царстве, — Хан раздраженно отбросил чёрную косу за спину, золотые украшения жалобно звякнули, — а ты говоришь о человеке. Шаман улыбнулся уголками рта, закрывая глаза: — Тот человек стоит целого царства, Владыка. *** Волк вставал рано, с первыми лучами солнца, шёл на двор колоть дрова, затем в денник выводить лошадей, собирал на кухне завтрак, растапливал печь и возвращался обратно в постель, где среди льняных простыней виднелось белое бедро с россыпью веснушек и золотая копна волос. — Солнце на небе давно встало, пора вставать и моему, — нежно шепнул Олег, склонившись над смятой постелью. Он провёл холодными пальцами по ещё горячей ото сна коже от колена до белых голых ягодиц, наклонился, оставил слабый укус на бедре. Сергей возмущённо заворчал, не глядя, шлепнул ладонью по чужой голове и обиженно отполз от Волка к стене. — Вставай, не то в твоей мастерской новый макет утащу. Эти слова всегда трогали сердце рыжеволосого безотказно. Большие глаза распахнулись, он обернулся через плечо, стрельнул в мужчину убийственным взглядом: — Только попробуй, Волк… Олег хрипло рассмеялся, развернул его за плечи и притянул к себе, словно тот ничего не весил. Уверенно и властно забрал свой законный утренний поцелуй. — Труды ждут, моё солнце, твой новый арбалет вчера на ярмарке раскупили меньше, чем за час. Из Владимира заказали ещё три десятка, и чертёж новой пушки ушёл за три сотни золотых. — Продешевил, — златовласый нахмурился, сладко зевнул, закинул длинные ноги на бёдра Волка: — можно было и за пять… — Всё, чего твоя рука касается, — Олег потерся носом о нежную кожу за ушком, вынимая из Сергея довольное урчание, — превращается в золото… — Я был купцом, не забыл? — Разумовский самодовольно и до того жарко прикусил губу: — я умею делать деньги лучше всего… *** Вода тщательно облизывала шершавые бока судна, швыряла его из стороны в сторону, играясь, словно дитя. Зарница только тронула розовыми ладонями край неба, кучевые облака столпились на горизонте, предвещая ветреный день. На судне все спали. Только скрип обивки вторил плеску волн за бортом в предрассветной тишине. Дима мягко вынырнул из сна, кто-то аккуратно тряс его за плечи. — Что, уже вахта?.. — Хрипло просипел он обветренными губами. У Димы были слишком тонкие косточки и белая кожа, на коей расцветали синяки от малейшего касания, оттого был он хрупок и морскую службу сносил тяжело. Игорь брал его часть работы на корабле себе безропотно и возражений не принимал. Команда смотрела на них искоса первую седмицу, но дальше обвыкла. Чего в мире не бывает. — Нет, — Гром улыбнулся, в полумраке сверкнули белые зубы. — Иди за мной… Дима, потирая глаза кулаками, послушно поплёлся следом, шлёпая босыми ногами по деревянному полу. Стоило ступить на воздух, как ветер принёс странный сильный запах… Паруса надувались туго, гребцы могли этой ночью спать, лежали они прямо на корме, где попало, вёсла сохли. Гром поднял за верёвку ведро, сброшенное за борт, поставил перед Димкой, как великую ценность. Тот непонимающе поёжился на прохладном ветру. — Попробуй, — счастливо улыбнулся стрелец, зачерпнул широкой ладонью воду и поднёс к алым губам. Дима несмело наклонился… — Солёная! — Голубые глаза широко распахнулись, — она солёная! — Это море, мышонок, — Игорь обнял его за плечи, притягивая к себе и скрывая юношу широкой спиной от посторонних глаз. — Скоро будем в Османских водах, — он поцеловал белокурую макушку: — ты увидишь бывшую Византию... Дима прижался к тёплому боку мужчины, с восторгом вглядываясь в горизонт. — Всю жизнь думал, что никогда не уеду дальше Москвы, — доверительно шепнул Дима, задирая голову вверх, чтобы взглянуть Грому в глаза: — а за тобой добрался на край света… *** Базар на главной улице Халхи уже пестрил горожанами в рассветной серости. Купцы таскали тюки с пряностями, сладостями, фруктами, шелками, тканями и коврами. Тут и там сновали попрошайки, сверкая пятками и голыми худыми коленками в изодранном платье. Главная улица, что тянулась к Ханскому дворцу, медленно заставлялась лавочками, навесами всевозможных форм и размеров. У подножия широкой мраморной лестницы Джагун** спокойно перебирал нефритовые чётки в широких ладонях: — На каком языке говоришь? Мужчина в дорожном плаще широко оскалился, сказал на бургутском: — На каком прикажет Владыка. — Ему такого не скажи, — Джагун рассмеялся от души, придерживая изогнутую саблю за рукоять на бедре. — Не то прикажет говорить на птичьем, а если не сможешь, — большим пальцем мужчина провёл по горлу под бородой. — Впрочем, Хана ты не увидишь, будешь простым хезмече***, пока полезен. — Я знаю русский, — от мужчины в плаще веяло силой, в светлых глазах и широкой улыбке сквозили искорки безумия. — Хану в делах могу стать полезным. — Владыка в совершенстве говорит на всех языках своих соседей, на кой ты ему сдался, — Джагун снова рассмеялся, махнул рукой следовать за ним. — Определю тебе комнату, смельчак. Через час приступишь к работе.