Зверь

— У нас и не такие дела делаются, понимаешь, — купец щедро зачерпнул пятернёй квашеную капусту, за ушами у него затрещало знатно, Алексеич зажмурился от удовольствия. — И пошлины взымаем через раз, и бедным поблажки, да у нас даже татары, прости господи, торгуют… — Толстые пальцы зачерпнули ещё капусты, ломоть хлеба он отломил от души, полкраюхи. — А тебя как звать?.. — Купец сощурился, будто силился вспомнить. Олег улыбнулся недобро. Его имя здесь знали все, притом крепко и с дурной славой, но ответил он сдержанно: — Волк. — Эт тебя так родители кличут? — Люди. Купец понимающе покачал головой, достал из-под стола грубый плат, обтер руки и усы. В его избе близь Торгов потолок был посажен совсем низко, окна маленькие, стены срублены грубо и безыскусно. — Твои товары, Волк, привлекают покупателей не того рода, понимаешь, — он сложил руки в замок на столе, поджал губы, будто сочувственно улыбнулся: — если к нам князья, сотники, да ратники съезжаться будут на каждую седмицу, мне дела как вести? — Он покачал головой. — Деньги любят счёт и тишину, брат, а с твоими товарами одна беда. — Веди дела правильно, честно, — Волк с трудом пропустил мимо ушей больно развязное «брат», пожал плечами: — я плачу тебе за место и так больше остальных, ты разве в обиде? — Душевное спокойствие ни за какие деньги не купишь, — Алексеич схватился за сердце, будто с ним сейчас приключится падучая, заговорил быстро, жарко: — Ты на Торгах, что творишь, а? Ты зачем людей почем зря лупасишь? — Так ведь за дело, — сквозь зубы процедил мужчина. — За воровство и длинный язык. — Не тебе быть купцом, Волк, ох не тебе, — Алексеич воздел очи к небу, сокрушенно покачал головой: — не знаю кто ты и откуда, но раньше явно головы сёк, а не овощи на рынках толкал. Олег прикусил губу, глянул исподлобья жестко. — Если б ты торговал яблоками или лесом, это ещё ничего, — купец запоздало замахал руками, — но твой товар больно опасен и привлекает в наши края опасных людей… — Стало быть, гонишь? — Олег вопросительно поднял брови. Он приносил владельцу Торгов денег больше, чем половина его купцов вместе взятых, и в то, что он так просто откажется от золота, верилось с трудом. — А что второй, рыжий, приходил с тобой месяцев пять назад, это его чертежи, его задумки? — Алексеич улыбнулся широко. Олег, предчувствуя дурное, молча кивнул. — Лицом, словно ягодка, — всё также улыбаясь протянул купец, — если б он продавал, тогда мы, может, и сговорились бы… — Только торги от него хочешь? — Олег невозмутимо смотрел ему в глаза. Купец подвоха не учуял, перешел на доверительный шёпот: — Ты не подумай, я не из этих, но уж больно он, — Алексеич прижал к губам кулак, подбирая слова. — Смотреть на него любо дорого, уж он бы украсил наше захолустное место, так украсил… — Глаза его влажно заблестели, купец облизнулся. Олег в лице не переменился, ответил холодно и коротко: — Нет. Купец хмыкнул: — Да ты поди его спроси сперва. — Я за него говорю, — Олег поднялся с табурета, напоследок одарил его взглядом тяжёлым, оскалился: — ты не из этих, зато я — да. Дубовая дверь громко хлопнула, подковка над ней, жалобно дзинькнув, рухнула об пол. — Тьфу, черти, — выругался купец. Отбросил плат с колен на стол. — Ивашка, квасу неси!.. Сергей новости всегда выслушивал спокойно, сказывалась княжья привычка. И сейчас расстройства не показал, злости тоже. — Я думал об этом, — длинные пальцы ласково перебирали отросшие чёрные, словно смоль, волосы на затылке Волка, их уж нужно было собирать в хвост, чтоб не мешали. Волк льнул к его руке, примостив голову на белых коленях. В этот тёплый вечер ужинали они во дворе. Соседей вокруг их дома не было, жили на отшибе, а потому стесняться и оглядываться было не на кого. — Мы можем заработать гораздо больше, но не здесь. — Вечно тебе не сидится на месте, — хрипло проворчал Олег, уткнулся носом в мягкий живот, — спокойная жизнь не для тебя. Сергей тихо рассмеялся: — Сам меня выбрал, — он игриво вздёрнул светлую бровь, продолжил серьезно: — у меня есть чертежи новых пушек, мельниц, легких ружей, но мне нужны ремесленники, нужны люди, чтоб они не оставались на бумаге. — Для твоих аппетитов нужна царская казна, не меньше, — усмехнулся Волк, поднялся с его колен неохотно, заглянул в глаза: — Годунова изжили и теперь на престоле царствует этот трус, Шуйский. Сергей зло сморщился, согласно кивнул: — От Шуйского помощи не жди, — он взял лицо Олега в белые ладони, улыбнулся светло, но с горечью в глазах: — уедем далеко, Волк. Уедем за море… Олег улыбнулся, поцеловал его в лоб: — Птичка моя перелетная. Сергей улыбнулся также тепло в ответ, продолжил: — Здесь жизни нам не будет, подумай о востоке, — он говорил неохотно, скорее от безысходности и нужды, чем от желания: — Османская империя почитает культуру и науку, продадим мои работы Султанскому двору. Доедем до Чернигова, сядем на одну из купеческих ладей Княжны и по Днепру до самого моря. — Давно об этом думал? — Олег поднялся с лавки, босиком по траве двинулся к дому. Сергей пошёл следом: — Да, с тех самых пор, как мы поселились здесь. — Он догнал его, взял мозолистую руку в свою: — Повидаем Константинополь, святую землю, — он прижался к чужому боку, уложил золотую макушку на широкое плечо. — Вечно ты из меня верёвки вьёшь, Князь, — уже в чужие губы прохрипел Волк. Поцеловал его долго, будто испив холодной воды в жаркий день. Сергей тут же почуял, как подкосились колени. От поцелуев Волка он быстро терял себя. — Не Князь я, — тихо напомнил Разумовский. — А всё равно получаешь всё, что захочешь, — выдохнул Волк в порозовевшее ушко. — Ты тоже в обиде не останешься, — в карих глазах проскользнул золотой озорной отблеск, он чудесно прикусил пухлые губы, — я тебя приласкаю… — Обещаешь, Князь? — Олег улыбнулся широко, сильными руками притянул стройное, словно березка, тело к себе. Щёки Сергея залились румянцем, что случалось с ним и в минуты любовных утех редко, рвано выдохнул, поймав темный взгляд Волка: — Приласкаю тебя губами, — и без того прекрасное лицо его с раскрасневшимися щеками ослепляло красой вдвойне. Олег лишь представил эти алые губы, с жадностью вбирающие его до конца, и его бросило в нестерпимый жар. — Я говорю это недостаточно часто, — прохрипел Волк, словно раненый, мазнул горячими губами и жёсткой бородой по мягким розовым скулам: — я люблю тебя, Князь, так люблю… — Ты говоришь это каждый день, — Сергей рассмеялся, словно прозвенел хрустальный колокольчик. — И этого всё равно мало, — улыбнулся Олег, сжимая его в своих руках до того крепко. — Так люблю тебя, никогда не забывай… Сергей вдруг нахмурился, посмотрел на него сквозь густые ресницы с укором: — Ты чего боишься?.. — Шепнул строго. — Даже не думай об этом, слышишь?.. Олег закрыл глаза, потерся кончиком носа об веснушчатый нос Князя. Наклонился к его уху, рыкнул в полголоса, чтоб Серёжа уж боле не о чем думать не мог: — Хочу твой рот здесь… Сергей пропустил вдох, живот его скрутило от сладкой неги: — Может, всё же, в доме?.. Олег не был настроен принимать отказ, большой палец огладил пухлые губы: — Нет, Князь, ты обещал. *** — Он Владимир взял без боя, это последнее что я слышал, когда отплывали из Чернигова, — один из гребцов хмуро грыз ноготь на большом пальце. — Кто знает, раз настоящий Царь, то… И Бог с ним?.. — Что за Царь, ещё один? — Дима подошёл к ужину позднее всех, поставил миску с похлёбкой рядом, склонил голову с интересом. Команда на белокурого смотрела дружелюбно, он был и на байки мастак, и молитвы от всех болезней знал, и мог самого буйного Грома успокоить в мгновенье. За всё это его шибко ценили, если не сказать — уважали. — Не слышал о новом Царе? Ни разу? — Гребец удивлённо распахнул глаза, задумчиво почесал густую бороду с проседью, — Димитрий Царевич, говорят выжил… Дима не донёс до рта первую ложку похлёбки. — Не может быть… — Выдохнул он с ужасом. Ещё один мужик, помоложе, что стоял у кормы, крикнул громко: — За настоящим Царём Батюшкой правда! Долой Шуйскую мразь! — Да замолчи, окаянный, лжец твой новый Царь… — Ты там свечку держал? А? Чего тогда языком чешешь? Мужики повскакивали со своих мест, до драки уж было рукой подать. Головы нигде не было видно, оттого и распоясались. Дима поднялся следом, крикнул, искренне прижимая руки к груди и силясь перекричать команду: — Я знаю правду, слышите?! Спорить тут нечего, я сам ви… — Договорить он не успел, сильные руки выволокли его из-за стола и потащили в сторону противоположного борта: — Димка, ты совсем дурак? — Игорь отвесил ему лёгкий, но всё же ощутимый подзатыльник. — Но я же сам видел, — Дима распахнул огромные голубые глаза. — Зачем драться, раз всё и так ясно… — Да всем всё и без тебя ясно, глупый, — Игорь обвёл хаос на кроме хмурым взглядом. — Сторонники нового Царя тебя быстро изведут, если будешь на всех углах кричать, как много знаешь… Дима потупился, виновато потёр ушибленный затылок: — Прости, я же хочу, как лучше, чтоб без этого… — Он с грустью обернулся туда, где Голова раздавал зачинщикам по пятнадцать плетей. — Ничего, мы с тобой всё переживём, главное много не болтай и держись рядом. — Игорь хотел его обнять, но вовремя себя одернул: вокруг слишком много глаз. Вроде и рядом он, вот, руку протяни, а дотронуться всё также нельзя. Остаться наедине на судне почти невозможно, оттого голод по чужим рукам и губам становился невыносимым. Спешные горячие поцелуи украдкой за бочкой с водой, мазнуть губами по длинной шее, когда Дима, склонившись над корытом, по вечерам стирает одежду; вдохнуть его запах, зарывшись носом в мягкие кудри на загривке, всего на мгновение… Словно вор, украдкой похищать эти касания, поцелуи, объятия. Дима вздрагивал и дрожал всем телом от этих быстрых ласк, места чужих прикосновений горели ещё долго, в животе тянуло уж привычно сладко и больно. Если Игорю удавалось прижать его к мачте днём под тенью раздувшихся парусов, когда гребцы уходили с кормы, спасаясь от полуденной жары, то тогда уж они целовались всласть, Дима жадно льнул к рукам, требуя ещё и ещё, и ещё… — Соскучился по тебе, — хрипел Игорь, покрывая поцелуями любимое лицо, не пропуская ни дюйма. — Каждый день рядом, — счастливо улыбался Димка, — чего скучать… — Он тесно притёрся узкими бёдрами к бёдрам мужчины, озорно сверкнув голубыми глазами. — Чертёнок, — сквозь зубы выдыхал Гром. Довести дело до конца времени у них не было, но Дима всё равно старался на славу. Гром терял от него рассудок мгновенно. Дима уж знал, как влиял на стрельца и пользовался этим бесстыдно. — Смотреть на тебя больше не могу, когда моим будешь, — Игорь смотрел шало, глаза блестели от желания, — хочу тебя, сил нет… Дима вскрикивал тихо и жалобно под натиском широких ладоней, что бесцеремонно сжимали, гладили, ласкали. — Ты слишком, там… Слишком… — Дима втянул воздух через нос, кинул быстрый взгляд из-под светлых ресниц, накрыл пах мужчины тонкими пальцами, оглаживая сквозь грубую ткань внушительный крепкий член. На нем смыкалась его узкая ладонь с трудом, оттого сердце Димы замирало в страхе, — большой… Гром, плохо соображая от желания, только отмахивался, гладил его по лицу и спине жарко, шептал на ухо: — Не думай об этом, Димка, тебе понравится, обещаю… Не покалечу, что ты, да я скорее умру… Слышишь, веришь мне?.. Дима кивал головой, прикусывая губу, еле сдерживая уж слишком громкие стоны. Конечно он верил, хоть было и боязно. Это же Игорь, его барин и хозяин, что выстрадал за него и столько стерпел. — Верю, — шептал Дима, подставляя под белые зубы длинную шею. Ещё немного, и команда вернётся на свои места, и им снова придётся сидеть рядом, позволяя друг другу лишь взгляды, лёгкие касания рук и плечей… А это крохи для нищего, капли воды для изнывающего от жажды. — Больше о Димитрии не заговаривай, — Гром взял его за плечо и направил к деревянным ступеням, что вели с палубы вниз, подальше от разбушевавшихся мужиков. — Скоро мы будем в новых землях, а там, глядишь, всё и забудется…