Зверь

— Если кто и принесёт новый ветер в эту страну, так это купцы и бояре, — костёр тихо потрескивал в каменных оковах булыжников. Стража жалась ближе к огню этой уже по-осеннему холодной ночью. — Царственные особы погоды нынче не делают… — Стражник стащил шапку, кинул наземь. — Стыд один, стыд-то какой… Самозванца шляхи на трон тащат, а русский мужик рад кланяться, обрыдло это всё… Ещё двое смотрели на него хмуро, молча. И в молчании этом было согласия больше, чем в беседе. — Теперь у кого денег больше, тот власть и возьмёт, — мужик пнул шапку под колченогий табурет. — Чай, купец какой Царем заделается. — Так в Новгороде было, — второй устало оперся подбородком об рукоять секиры, смотрел перед собой долго, бездумно. — Разумовского, упокой Бог его душу, — перекрестился, — увезли в Москву в кандалах, а вернули Князем, правда… — вздохнул тяжело. — И с этого толка не вышло. — А говорят жив, — третий, самый тощий с рябым лицом, подал голос несмело: — вчера у Княгини потчевали… — Ушлый черт, — первый прочесал бороду, усмехнулся: — за таким хоть в пекло. Из него, может, чего б и вышло… На соседней улице раздался странный звук, вроде хлопка, только оглушительной силы. Тут же следом послышались крики, поднялся дворовый шум, собаки залились в ответ неистовым лаем. В домах рядом медленно отворялись ставни, заспанные лица горожан осоловело хлопали опухшими со сна глазами. — Залеский горит, Залеский! — Рядом пробежал паренёк в штанах с ободранными коленками. — Пороховая бочка подорвалась, тятька! Точно говорю! Стражники выругались страшно, ринулись следом. Звать на помощь поздно, деревянная изба вспыхнула ярче тонкой лучинки. Адский огонь пожирал толстые брёвна, не иначе. И порох не заставил бы языки пламени взметнуться до самого неба и пожирать на своём пути всё с подобной ужасающей скоростью и силой. Соседи высыпали на улицу и замерли в оцепенении. Такого пожарища ещё никто не видел. — Свят, свят, свят, — женщина в ночной нательной рубахе и платке скоро перекрестилась, прижала деревянный крестик к груди. — Отчего так полыхает, а? Это как же так… Поодаль стояли две фигуры. Тот, что выше, в чёрных одеждах стоял, ссутулившись над вторым. Волосы второго полыхали ярче зарева, в руке он держал грубый нож, с него стекали алые струйки на дорожную пыль под ногами. Руки его тонкие покрывало что-то чёрное, липкое, пахло чернилами и смолой. — Зарезал зачем? Золотые глаза наполнились смешинками: — Так наверняка. Тонкая рука отбросила нож в кустарник у дороги, он принялся оттирать вязкую грязь от пальцев с остервенением, будто та нестерпимо жгла. Широкие ладони тут же взяли его за запястья мягко, но крепко. — Ты теперь меня любить не сможешь, — зашептал рыжий, он сжал грязные руки в кулаки, зажмурился. — Не поймёшь. Волк молчал, смотрел тяжело. В глазах его и прежде было темно, но сейчас сделалось совсем мрачно. — Если у тебя остались ещё враги, — палец поднял бледное лицо за подбородок. — Я их прирежу сам. Поцелуй больше походил на драку, зубы клацнули о зубы, рыжий укусил нижнюю губу, грубо схватил Волка за шею, утягивая вниз, к себе, ближе, жарче… На губах стало влажно от чужого языка, Волк целовал мокро и жёстко, как ещё никогда не целовал. Раньше Князь был словно драгоценный подарок в его руках, сейчас мозолистые ладони сжимали грубо, не лаская. Чёрная вязкая грязь оставляла пахучие следы на шее, заросших щеках, Волк ничего не видел, не чувствовал, не слышал. Был только он, золото его волос, зацелованные губы и шалые блестящие глаза. — Возьмёшь меня на чужом пепелище? — Прохрипел Разумовский с усмешкой. Волк задышал тяжело. Оскалился в ответ, возвращая улыбку: — И разве ты против? *** — Мыслитель Ахмелад писал: размышляя о смерти, сокращаешь путь до неё. Великий Агуль-паша имел достоинств несчётное множество, и кроме прочего уважал греческие науки неточного свойства. После обеда слуга-раб по обыкновению развлекал его софистикой. — Размышляя о смерти, мы творим жизнь, Великий Паша… — Белая прядь упала на высокий лоб, но юноша не заметил, рассматривая богато украшенную книгу Ахмелада. Узор орнамента восхищал, но слуга не мог его разобрать, а потому с грустью закрыл книгу и вернул в руки Эмира: — спасибо, Владыка, но я не могу это прочесть. — Я не приму обратно, — мужчина улыбнулся широко, бороды он не носил, от того улыбка казалась ещё теплее. — Мне должно отдать тебя в школу султана для иноземных рабов Эндерун, там тебя обучат языку и там ты сможешь добиться больших успехов, я в этом уверен, — Паша поставил кубок с вином на низкий стол. Слуга сидел напротив, скромно подобрав под себя ноги на шелковых подушках. Говорил он всегда тихо, греческим владел в совершенстве, но из его уст он был слегка резковат в согласных, выдавая русского: — Агуль-Паше не следует дарить таких подарков рабу. — Агуль-Паша сам решает, что ему следует, — мужчина снова улыбнулся. Смотреть на русского юношу лучшая награда за каждый день, прожитый в трудах. Умом тот превосходил многих образованных янычар своего возраста. — Не думаю, что ты сможешь попасть в Эндерун… — От того, что не знатен? — Слуга робко поднял синие глаза. Эмир рассмеялся, запрокинув голову: — Оставь эти русские обычаи, в Стамбуле даже раб может стать Эмиром, если его служба и обучение в Эндеруне будут того стоить, — он перестал улыбаться, посмотрел на слугу долгим взглядом. Тех разбойников, что привели ему русского раба, он озолотил втрое больше обычного. — Не смогу отдать тебя, Дима. Слуга снова уставился в пол, тонкие пальцы в страхе вцепились в тонкую ткань штанов. — Ты говорил, что хотел стать священником вашей веры? — Паша снова поднёс кубок к губам. — Отчего не стал? Поиск истины тебе надоел? Дима улыбнулся, ещё никто не называл это «поиском истины». — Истину найти легко, вряд ли для этого нужна вера. Агуль-Паша не согласился: — Если она так проста, что это? Дима сложил руки лодочкой, на Пашу он по-прежнему не смотрел, но наклонился чуть вперёд, говорил осторожно, подбирая слова: — Задумались однажды рыбы: «что такое вода?»… И решили обратиться с вопросом этим к самой старой и мудрой рыбе. Та задумалась, а затем ответила так, — Дима поднял ясные глаза на Эмира: — «Не знаю, но когда нас поймают и вытащат на берег, тогда каждая из нас и поймёт, что такое вода». Эмир улыбнулся тонко, приложив палец к губам. Видно сам Аллах отдал ему в руки мудрого слугу. Дверь позади открылась с тихим скрипом, к столу посеменил низенький старичок, зачастил что-то на турецком. Паша кивнул, дал добро. Дима различил только: — Пуда будет достаточно? Паша повёл плечами, вскинул два пальца вверх: — Бери два, уплати, как доставят. Старичок закивал, кланяясь, удалился спиной к двери. Когда дверь снова закрылась, Дима пододвинул книгу на столе ближе к мужчине: — Я не смогу это взять, это слишком дорогой подарок. Паша возразил мягко: — Подарок должен нести в себе жертву, иначе, что это за подарок?