Зверь

Дракон теперь редко видел его лицо. Отряд, всего в пятьдесят человек, должен был пересечь границы скрытно и добраться до моря за шесть дней. Все облачились в серые одежды и чёрные плащи, покрывающие голову, лица скрывали от песка и пыли холщовые повязки. Кочевники, привычные к седлу, могли передвигаться верхом несколько дней без отдыха. Алтан держал спину прямо и на третий день. — Как ваши бёдра? — наемник натянул вожжи, спешился рядом. Алтан не обернулся, голос его звучал тихо: — Я просил не заговаривать со мной. Дракон не носил повязки, потому белоснежно сиял улыбкой ярче солнца в зените: — Я охраняю ваше тело, потому интересуюсь… — Если мне будет что-то нужно, скажу, — юноша пришпорил коня, отрываясь вперёд. Но Дракон его быстро нагнал: — Не серчай, Золотейшество, — голос его сделался ласковым. От долгой скучной дороги он смелел страшно. — Неужели не доверяешь… — Почему, — Алтан лениво пожал плечами, лицо его из-за башлыка не было видно. — Тебе доверяю даже больше, чем остальным. Тот закивал головой: — Потому, что хорош собой? — Дракон приосанился в седле, расправил широченные плечи. Алтан обернулся, над повязкой, скрывающей лицо, устало блестели угольные глаза: — Потому, что знаю, отчего не убил меня. Дракон опустил плечи: — Откуда знаешь? — У меня везде глаза и уши, — усмехнулся Хан, снова отвернулся к дороге, — и среди врагов особенно. — Поводья в кожаных перчатках жалобно скрипнули: — Ты знаешь, что даже если убьешь меня, клан пиньинь это в уплату не примет, но всё равно взял заказ, чтобы сбежать из-за стены. И теперь при дворцовой охране тебе оставаться живым куда проще, — юноша презрительно цокнул языком: — кто кого защищает? — Это честная сделка, — наёмник сощурился, но улыбка не погасла на его посеревшем лице. Он всегда знал, что юный Хан умён. — Моя жизнь теперь равна твоей. — Поэтому, — Алтан снова повернулся к наёмнику, обжигая чёрным взглядом: — я доверяю тебе больше, чем остальным. Но не забывай своё место. — Моё место у твоих ног, — в голос наёмника снова скользнул бархат. — Прекрати, — Хан нервно дернул плечами. — Мне это не интересно. — Разве? — Дракон хохотнул слишком громко. Воины, что ехали верхом впереди них и позади обернулись с беспокойством. Мужчина откашлялся, продолжил тише: — мне показалась страсть Владыки ненасытной, раз он каждую ночь приводит в свой шатёр… — Это другое, — сквозь зубы процедил Алтан. Его выдержка всегда была прочнее стали, но безродный наёмник обладал поистине волшебным свойством доставать. — Владыка читает с ними Коран или обсуждает арифметику? — Дракон снова рассмеялся. — Я покрываю их, а ты хочешь покрыть меня, — голос Хана всё ещё сквозил холодным равнодушием, но слух Дракона остёр, он слышал тихий треск, с каким терпение Владыки расходилось по швам. — И только за желание ты заслуживаешь сотню плетей. При всей пресыщенности, ещё оставалось то, чего Хан никогда не касался, мысль об этом заставляла кровь Дракона вскипать. Но он терпелив, в его возрасте человек либо искусно управляет страстями, либо уже мёртв от их жадных рук. Он натянул поводья вправо, приближаясь к Хану, насколько возможно. — Я бы вынес сотню за одну ночь… Алтан раздраженно обернулся, но не увидел привычной улыбки. Дракон смотрел пристально, необычно спокойно. Чертов иноземец, безродный худлач, настолько честный, насколько и лживый, улыбку его хочется стереть с лица, но когда она сама сползает с тонких губ, и наёмник смотрит так… Холодные мурашки бегут по загривку. Алтан закрыл глаза, выдохнул сквозь зубы одно слово: — Невыносим. Дракон рассмеялся, подмигнул озорно, будто они уже стали приятелями: — У нас ещё три дня в пути, Владыка. Алтан возвёл усталые очи к небу. — Не мели языком, у тебя есть дело, — раздражение Хана выдавали покрасневшие щёки и скулы, что Дракон подмечал с удовольствием. — Ловим неверных на живца, пока Владыка уязвим в пути, помню, — он наклонился вниз, находу сорвал травинку и желтый цветок. Травинку отправил в рот, неспешно пожёвывая меж зубов; цветок легко, будто между прочим, забросил в петличку у седла юноши. — Горицвет, — Хан поморщился, на лбу залегла глубокая складка. Но отчего-то цветок не вынул и не бросил. — Красивы и растут поодиночке, как мой Владыка, — наёмник натянул поводья и вдруг ушёл вперёд на две головы, оставляя Хана наедине с цветком и путанными мыслями. — Уже закат, Господин, — наёмник поравнялся с главой отряда. — Не пора разбить лагерь? Мужчина с длинной чёрной бородой помахал широкой ладонью над головой, давая знак тем, кто шёл в хвосте. — У подножия, — он хмуро кивнул вперёд. — Там заночуем. Шатёр слУги разбили споро, Хан бросил меч у худой перины и завалился спать, не снимая одежды. Долгий путь выматывал, тянул силы медленно, по капле лишал крови, выкручивал терпение и жилы. Под завывания ветра и беспокойный шелест песка спал молодой Хан крепко, как может спать только человек, измождённый длинной дрогой. Снилось ему нечто ужасное… От чего кровь холодеет… Чудовище, чьё тело целиком глазом не объять: он мог различить только острые клыки, стальную чешую, крылья и огромные когти, от которых невозможно скрыться; глаза его горели золотом, голос, не похожий на человечий, злорадно шипел: «Одни о-с-с-с-танемся… Никого нам не нужно… Одни...» Во сне он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, только ужас и страх, и сердце загнанно колотилось в горле. Алтан проснулся резко, облизнул губы, слизывая солёную испарину, распахнул глаза широко, силясь рассмотреть в темноте ночного гостя. Гость прохрипел, будто ржавым гвоздем по напильнику: — Четверо. На лице наёмника не было и тени дневных шуток. Смотрел спокойно, мрачно. Алтан, ещё тяжело дыша, поднялся на ноги, медленно запустил руку в тугие косы. — Думал, будет больше. — Ну-ну, — Дракон смиренно покачал головой, — твои люди верны… Кроме тех, чьи тела я сбросил с горного хребта… — Взял на горячем? — Алтан посмотрел строго. — У твоего шатра с ножом, — он пожал плечами. — По мне, так горячее некуда… Алтан вернулся к худой перине, страх, сковывающий нутро последние три дня, постепенно отпускал, тугой узел тревоги в животе становился слабее… Но ото сна ещё было не по себе. — Многие из них служили моему деду, и совсем недавно моему отцу, — то ли ночь стала невыносимо тихой: ни дождя, ни привычного завывания ветра; то ли усталость, покидая тело, вынимала из него эти слова: — Трудно удержать власть в руках, не пережив и тридцати зим. Бывает так, что доверие невозможно заслужить… Дракон, играючи, перекинул меч через большой палец, со свитом метала, рассекающего воздух, крутанул в ладони по кругу дважды и опустил в ножны за спиной. Редко случалось так, что он предпочитал молчать. — Голоден? Алтан медленно поднял на него удивлённый взгляд. Мужчина развёл руками: — Не убивайся впустую, — он вытащил из сумки на поясе два яблока и краюху хлеба: — на сытый желудок и кошмары не снятся… Алтан цепко поймал брошенное яблоко, посмотрел на него так, будто яблок в жизни не ел. Откуда эта забота, куда подевались глупые ужимки и наглый тон. — Знаешь, как говорят, — Дракон подошёл к нему близко и сел подле его ног. Улыбнулся тепло, впервые не скаля зубы. — Река всегда найдёт море, — он положил второе яблоко рядом на тюфяк. — Такие, как ты, всегда получают власть. За стенами шатра из лошадиных шкур занималась буря. Её тоскливый зов издалека доносился ещё глухо, но к утру она уже будет здесь… *** Свои покои каждое утро Дима покидал не иначе, как в сопровождении Калифы, та знала немного греческий, немного русский, немного даже смыслила в аглицком, но недостаток языка она восполняла чувством выражения. — Дим’а! — По утрам она бывало всплескивала руками над головой и тут же хваталась за сердце. — Но ведь на тебе та же одежда, что и вчера! Слуга растерянно разводил руками, пока Калифа Зура вихрем неслась к его шкафам, набитым одеждой до отказа: — Хочешь обидеть Пашу, хочешь обидеть господина? Или он мало тебе дарит подарков? Или ты нищий попрошайка с базарной площади?! — Она так быстро говорила и так много двигала руками, что Дима не поспевал вставить ни слова. Этим утром они шли в трапезную мимо фонтанов внутреннего дворика, когда из соседних покоев донёсся истошный крик. Дима турецкого не знал, но не надо быть сведущим в языке, чтобы понять, когда звучит брань, а когда поэзия. Калифа насторожилась, как гончая, взявшая след, и потихоньку двинулась в сторону шума. — Зура, это покои Агуль-Паши, — юноша осторожно потянул её за край юбки: — дурное это… Калифа насупилась, наставила указательный палец слуге точно в нос: — Если Аллах создал нас с одним ртом и двумя ушами, значит надо поменьше говорить и побольше слушать… На это Дима не нашёлся, что сказать, и дал утянуть себя к двери… Высокий женский голос сыпал словами, словно кинжалами, они вились, как и вязь турецкого письма — причудливо витиевато. Зура приникла к двери, всем существом обращаясь в слух. — Что говорят?.. — Несмело прошептал Дима. Его положение во дворце Паши было самым шатким, оттого он хотел быть сведущим во всех тонкостях не из праздного интереса, но от желания жить. Женщина приложила полную ладонь к губам, нахмурилась: — Господин дарил тебе дорогую книгу? Дима прикусил губу, внутри всё сжалось: — Да… — Выдохнул он, схватил Калифу за руку: — Нужно вернуть? Я отдам! — Тише, тише, — она замахала на него руками. — Это Фатима, первая жена Господина, поучает его, чего не стоит дарить рабам… — Зара ещё прислушалась: — говорит, Паша по вечерам уделяет тебе слишком много времени… — Калифа усмехнулась: — что верно, то верно… — Снова приникла к двери: — грозится продать тебя на север… Дима побледнел, отшатнулся назад, прижался спиной к холодной кладке стены. За что всё это… Зура снова схватила его за руку: — Паша не допустит, понял? Даже не думай, — она отошла от двери, улыбнулась широко и довольно, как кошка от сметаны. — А ведь есть верный способ избежать всех опасений, — Зура подмигнула русскому юноше хитро, он ей сразу понравился, как только переступил порог дома, и она не могла остаться равнодушной к его судьбе. — Тебя и пальцем тронуть не посмеют, не то, что продать! — Ты предлагаешь… — Дима неуверенно посмотрел на неё сквозь пшеничные ресницы: — Побег?.. — Да услышит меня Аллах! Я никогда не предложу харам, никогда! — Зура заголосила, молитвенно приложила обе ладони ко лбу. Но тут же снова улыбнулась хитро, на дне её чёрных глаз зажглись искры: — Ты нравишься Агуль-Паше, он с тебя глаз вторую неделю не сводит, и это уже давно не тайна… Дима вдруг подавился вздохом, закашлялся, посмотрел на Калифу неверящим взглядом. — Нет… — Хрипло протянул слуга. Они почти дошли до трапезной, он уже слышал стук чашек и нестройный гомон голосов, но теперь они доносились, словно сквозь воду. В нём всё ещё билась беспокойная надежда, что он не останется здесь навсегда. Бог даёт по силам испытание — и это его крест, но не на вечно… Где-то там, Игорь прямо сейчас идёт к нему, он это знал, не верил и даже не надеялся, он точно знал. — Отбрось сомнения, — Зура мягкой рукой потрепала его по белой щеке: — погляди, какое у тебя личико… Мы это быстро сладим… — Она на мгновение нахмурилась: — у Агуль-Паши ещё не было мальчиков наложников, — она отмахнулась с улыбкой: — оттого станешь самым любимым, будешь купаться в золоте, уж Агуль-Паша умеет любить… От каждого слова Дима чувствовал, как голове становится всё тяжелее; свет меркнет, его будто пожирала чёрная туча, пока не осталось ничего…