Зверь

Отчаяние — грех, и Дима держался изо всех сил, но вестей не было уже неделю. Новая жизнь душила новым распорядком дня, люди окружали его теперь совсем чужие. Дима не понимал, зачем он здесь? Судьба в шутку бросила кости. Агуль-Паша звал к себе каждый вечер, говорил о толковании Корана и Библии, о войне и мире, о жизни, счастье и любви. О всех тех вещах, каких человеческая душа алчет познать, но в своём бессилии остаётся ни с чем. По ночам юноша часто проливал солёные слёзы, но с Эмиром всегда был вежлив и мил, никогда не роптал о своей участи. Однажды Паша заговорил и об этом: — Я всегда вижу улыбку на твоём лице, — Эмир сидел со слугой за одним столом и сам подавал ему чай, — она украшает тебя, — Паша улыбнулся и наклонился вперёд: — но разве тебе не в тягость быть здесь? — Время, проведённое с вами, не может быть в тягость, — Дима опустил взгляд, принимая чашку из рук Господина. — Слова мудреца, — Агуль-Паша хрипло усмехнулся, — а также лжеца. Дима поднял взгляд на мужчину, на мгновение в голубых глазах мелькнул страх. — Слёзы ещё никому не помогли, чего не скажешь о дружеской улыбке, — юноша тепло улыбнулся, на белых щеках показались чудесные ямочки. Агуль-Паша нахмурился, он придвинулся ближе, горячие пальцы легко взяли юношу за подбородок. Дима перестал дышать. — Никогда прежде не видел такого цвета, — протянул Эмир, вглядываясь в лицо слуги, словно в портрет, — синева неба стыдливо меркнет перед синевой твоих глаз… — Паша отпустил его, возвращаясь к приборам на столе: — Они больше не проронят ни слезинки. Дима вздрогнул, жадно вздохнул полной грудью: — Я вам обещаю, Господин… — Нет, — Паша повелительно махнул рукой: — это обещаю я. Слуга смиренно сложил руки на коленях. Стол перед ним ломился от сладостей, орехов и фруктов, каких Дима в жизни не видел, но он не мог съесть ни кусочка. — В твоих краях остались те, о ком болит сердце? Дима, молча, кивнул. — Те радости, что были у тебя в прошлом, — Мужчина неспешно расправил складки на золочённых одеждах, его смуглое лицо с прямым носом и высокими скулами было приятным, но отталкивал холод чёрных глаз: — остались в прошлой жизни, теперь ты родился заново, найди новые радости. Дима снова согласно кивнул, улыбнулся спокойно, прикусив щеку изнутри. — Зура больше не будет за тобой приглядывать, можешь выходить из комнаты, когда захочешь. Весь дворец в твоём распоряжении, кроме северного крыла, — Эмира заговорил недовольно: — на женской стороне заправляет Фатима, ей на глаза не попадайся. — Могу я с ней поговорить? — Юноша встрепенулся, приложил тонкую руку к груди: — Я хочу сказать, что ваша Первая Жена не имеет поводов для беспокойства! Агуль-Паша рассмеялся от души, погладил раба по щеке: — Добрый слуга, разве ты не знаешь? Того, кто увидит жену Эмира, надобно сечь до смерти. Дима вздрогнул, отстранился от чужой руки. — Хотя… Тебе я доверил бы вход в северное крыло, хоть ты и не евнух, — мужчина усмехнулся, — вчера вечером я наблюдал за тобой, — Эмир понизил голос, он поймал взгляд слуги и не отпускал: — сколько прекрасных танцовщиц на празднике услаждали нас своим телом, но ты не взглянул ни на одну из них… — Я готовился быть послушником, мой Господин знает, — страх послал стайку мурашек от шеи вниз по спине. Дима дернул плечом, силясь отвести взгляд, будто вор. — Но ты им не стал, — заботливо напомнил Эмир. — Монах или нет, я знаю, как мужчины с запада теряют голову от наших женщин… Разве ваши могут оголить прелести тела? И так двигать бёдрами? — Паша снова рассмеялся. — Да будь ты трижды святым, увидеть такое впервые — испытание не из лёгких, но ты… — мужчина покачал головой: — Не посмотрел ни на одну. Уши слуги заалели в обрамлении белокурых завитков. Дима спрятал глаза за пушистыми ресницами, смотрел в пол, не зная, что сказать. Паша ответил за него. Он снова взял его за подбородок и заставил поднять взгляд: — Не оттого ли, что ты сам подобен юной деве? — Голос мужчины завибрировал низкими опасными нотками, — радуешь взгляд тонкой кожей и стройным станом… — Эмир придвинулся ещё ближе, ненароком смахнув со стола несколько блюд, те со звоном покатились по полу: — Кто-то уже отведал тебя?.. — Мне… Я… — Дима еле ворочал языком, он вцепился пальцами в тонкий шёлк штанов, поднялся на ноги, отвесил глубокий поклон: — Господин говорил правду, с этого дня я могу передвигаться по дворцу свободно?.. Эмир удивлённо вздёрнул бровь, не спеша подниматься из-за стола: — Это так. — Тогда могу я вернуться к себе?.. Агуль-Паша никогда не спешил, потому улыбнулся сыто и кивнул, радушно отпуская раба: — Можешь идти. Дима мчался через крытые колоннады, коридоры, арки, не чуя ног. Он остановился только во дворе, опустился ладонями на холодный мраморный бортик фонтана, заглянул в отражение. Курносый нос, большие глаза, немного по-детски округлые щёки, и вовсе нет в этом образе женской чарующей красы. Дима ударил ладонью по водной глади, плечи его задрожали. Скорее солнце заменит луну, чем Агуль-Паша не получит, чего хочет. Опустошённый, с заплаканными глазами, Дима уже хотел двинуться в сторону своих покоев в западном крыле, когда что-то с силой утянуло его за колонну. Локоть обожгло чужой хваткой, Дима вскрикнул от неожиданности, но не успел позвать на помощь. Его губы накрыли жарким поцелуем, широкие ладони сжали щёки, чужие пальцы зарылись в белокурые волосы. Дима было дернулся, но узнал. Сердце тут же забилось чаще, тело сразили жар и нега, от каких ноги подкосились мгновенно. Широкие ладони заботливо подхватили за талию. — Скучал? — Мурлыкнул Гром на ухо, ткнулся носом в изгиб шеи, вдыхая родной запах, словно верный пёс. — Скучал! — Дима встал на цыпочки, покрывая поцелуями всё лицо его, всё до чего только мог дотянуться. — Ты не знаешь, как скучал!.. — Тише, — Игорь притянул за плечи своего ненаглядного, — выберемся, намилуемся всласть… — Всё же не вытерпел и поцеловал снова. Гром потянул его в сторону, но Дима вдруг дернул назад. — Ты что, через главные ворота собрался? — Голубые глаза округлились от удивления. — У меня есть нож, — Гром доверительно похлопал себя по карману. Слуга улыбнулся печально. — Эмир ждёт на днях дорогого гостя, гонец прибыл сегодня утром. Охраны теперь здесь больше, чем в Султанском дворце. И меня здесь в лицо каждый знает… — Ты предлагаешь, — Игорь грозно сдвинул брови, — остаться?.. — Только до конца недели! — Дима поднял вверх узкие ладони, огладил Грома по груди, успокаивая, — гость уедет, всё уляжется, в суматохе и сладим… Сейчас мы до внешних ворот ни днём ни ночью не доберёмся. — Меня наняли до конца дня, — Игорь растерянно схватил его за плечи. — Найди ещё работу, — Дима взял его лицо в ладони, его глаза светились от счастья: — чтоб хватило на неделю, я верю, сумеешь… Гром выдохнул со стоном, словно раненный. Дима снова встал на цыпочки, утягивая в новый поцелуй. Он так соскучился, так ластился под руки, целовал и не мог насытиться. — Приходи ночью к западной стене, я из своего окна свешу платок. Заберёшься по зелёной изгороди, — он зашептал звонко, и от одних слов этих сладко закружилась голова, — но там охрана, если не сможешь, не рискуй, не нужно… — Приду, — отрезал Гром. В трапезной хлопнула дверь, послышался смех и турецкая речь. Дима с болью покинул чужие объятия, отскочил к стене как раз, когда рабочие проходили мимо. — Западная стена, — вполголоса повторил он и скрылся за ними следом. Гром осел на каменную лавку в нише подле колонны, запрокинул голову и с тоской посмотрел в безмятежное синее небо. — Господи, — прошептал он одними губами. — За себя не прошу, его сбереги. *** Холодный воздух протянул ладони от пола, огладил щёки и нос, легко пробрался под шкуры сквозь тепло сонного тела. Алтан открыл глаза неохотно. Ресницы дрогнули, он оглядел шатёр мутным взглядом. Широкая спина, привалившись к изножью, вздымалась мерно. Наёмник дремал, положив голову на худую перину у его ног. И Зверю пора вставать. Тонкая ступня недовольно толкнула широкое плечо, Хан легко поднялся с ложа, сбрасывая остатки тяжелого сна. — До моря меньше дня, если сегодня перейдём через хребет. Дракон сладко потянулся, с удовольствием хрустнул костями, проворчал: — Обвалы в горах не редкость, ради чего рисковать? — Время, — бросил Алтан. Он опустился на пол возле низкого столика. Зажег свечу, вытащил пергамент и печать. — Найди самого молодого, вышли вперёд. С ним пошли в охрану двоих. Дракон тихо подошёл к юному Хану со спины, заглянул через плечо. За кистью в тонких пальцах вилась ажурная вязь турецкого письма. — Не сомневаюсь в даре твоего убеждения, — наёмник с улыбкой принял письмо с ещё горячей печатью. — Но разве гонца пустят к Султанскому двору? — Это не для Султана, — Хан поднялся на ноги, в глаза Дракона он не смотрел, — для его правой руки. Наёмник поклонился, что выходило у него всегда будто в шутку, подхватил суму и уже шагнул за порог шатра, но вдруг обернулся. — Выхожу из шатра Хана под утро, — глаза наёмника нехорошо сощурились: — ох разговоры пойдут… Алтан злобно выдохнул, шикнул: — Пошёл вон! Есть только один способ прийти в этот мир. И великое множество его покинуть. Хмуро глядя на голые выступы скал, пронзающие верхушками небо, Дракон видел способов не меньше сотни. Лошадей пришлось расседлать и отпустить, оставить половину вещей и повозки. Хан, словно обычный арат, снова облачился в чёрные неприметные одежды, за плечами он нёс свою суму, как и все. — Пока мудрец размышлял, безумец делал, — недовольно крякнул Джагун, поправляя меч на поясе. Дракон медленно повернулся к нему: — Твой Хан для тебя безумец? Мужчина сплюнул под ноги, сверкнул глазами, отошёл от наёмника подальше. Дракон оскалился: — Вот и поговорили. Перевал через скалистые склоны, поросшие влажным мхом и грибницей, измотал людей уже к полудню. Алтан лёгкий, словно ветер, гибкий, как плющ, обвивающий камни, шёл впереди и прошёл бы ещё дальше не меньше трёх верст, когда наёмник положил широкую ладонь на его плечо: — Сколько прыти в его Золотейшестве, — Дракон тяжело отдышался. Хан взглянул на руку на своём плече, будто на ползучего гада. Дракон тут же отнял ладонь. — Не загоняйте людей, они вам ещё пригодятся… Привал на середине пути Алтан принял неохотно. Костры, сложенные из сухого мха, горели недолго и дурно пахли, Юный Хан держался от них в стороне. — Проголодались? — Дракон принёс жареные грибы, словно великий дар. Лицо Алтана выражало недовольство всем миром, но грибы он съел с аппетитом. — Меня всегда удивляло, что люди готовы отдать за власть, — наёмника никто не приглашал, но он уверенно опустился на камень рядом с Владыкой. — Что такого особенного в возможности управлять себе подобными? Алтан оперся спиной о скалу, сложил руки на груди, лицо его стало спокойным: — К чему этот разговор? — А к чему Золотому Хану Юань целиться на Москву? — Пошуми на востоке и напади с запада. — Что это значит? Хан прикрыл глаза, улыбнулся: — Если бы ты управлял страной, ты бы знал. Дракон согласно развёл руками: — Куда нам до вас… Алтан хмыкнул, лениво открыл один глаз, рассматривая профиль наёмника. Какое прошлое стоит за этими широкими плечами и глубокой морщиной меж светлых бровей? Какая неведомая сила занесла его из Русских княжеств за Китайскую стену? И почему сейчас он здесь? — Откуда ты родом, я забыл… — Протянул Хан. Дракон загадочно улыбнулся: — Я и не говорил. Люди на привале обеспокоено загалдели, кто-то пронзительно вскрикнул, все подняли головы вверх… Наёмник достал меч из ножен, поднялся на ноги, завертел головой, высматривая врага в небе… Алтан поднялся следом. Послышался нарастающий гул, будто табун диких лошадей направлялся к привалу. — Все под скалу, живо! — Зычно крикнул Дракон. Алтан не успел открыть рта, наёмник схватил его за бёдра и вжал в отвесный выступ скалы…. И небеса обрушились на землю. Далекий гул разразился оглушительным грохотом. Дракон ещё мог отскочить в сторону, вжаться в скалу рядом, Алтан бесполезно замолотил кулаками по крепким плечам: — Отойди! Зашибёт! Наёмник зажмурился, улыбался всё также широко, но с места не двинулся. Обвал прошёл стремительно, как и начался. Кашляя от пыли, Алтан протиснулся под рукой мужчины, схватил его за шиворот, оттянул назад, тот тряпичной куклой повалился на спину. — Не смей, — Алтан подхватил, опустился с ним на колени, схватил наёмника за плечи, — эй, ты меня слышишь? — Он дотронулся до рубахи разорванной от плеча и до поясницы, меж лоскутов одежды виднелась длинная рана, — не смей здесь умирать, худлач, безродная сволочь, — сквозь зубы шипел Хан, он схватил его за мощную шею, ударил ладонью по щекам. — Не смей! Пыль рассеялась и от привала в сторону Алтан-Хана ринулись напуганные воины. Джагун подоспел первым, опустился рядом, он и взгляда не бросил на тело наёмника, запричитал скоро, обеспокоено: — Владыка, с вами всё в порядке? Владыка?! Алтан не ответил, он снова ударил ладонью по щеке наёмника, в страхе прижал ухо к его груди, замер. — Твоё сердце бьется, мерзкий лжец, — процедил он и медленно поднялся на ноги. Дракон открыл один глаз, затем второй. Улыбнулся криво, морщась от боли: — Ждал, что ты заплачешь… — Хрипло признался наёмник. — Перевяжите раны и в путь, у пристани найдём лекаря. — Бросил Хан остальным, на Дракона он больше не смотрел. *** Даже если бы у западной стены поджидало войско янычар с конницей и тяжелой артиллерией, даже если бы окно Димы охранял Зверь из писания или чудовище из легенд, Гром бы пришёл. Луна бледным ликом безжалостно освещала каждый уголок сада у западной стены, идти приходилось осторожно, минуя сторожевые костры, вдоль изгороди. А после, ждать пока караульных сморит полночная дрёма, ждать долгие минуты, что дольше вечности. По изгороди он без труда добрался до карниза, затем по упругой лозе дикого винограда, что оплетала западную стену, аккурат до третьего этажа, а там и окно, гостеприимно открытое нараспашку. Игорь легко спрыгнул внутрь, огляделся… Дима тут же кинулся к нему на шею. Только сейчас Гром рассмотрел, что одет Димка не в привычную холщовую рубаху, а в лёгкий шёлк лазурного цвета, что окутывал его тело, словно туман. Короткие рукава покрывала искусная вышивка золотом. Штаны прикрывали стройные ноги чуть ниже колен, сквозь воздушную ткань можно было без труда рассмотреть плоский живот и… Дима поймал его взгляд, затараторил тихо: — Тут все так ходят, знаю, срам какой, — он оттянул вниз рубаху, смущенно смял тонкую ткань в кулак, — жара днём бывает невыносимой! Только в таком спасаться… — Если выберемся, — Игорь мягко огладил тонкую спину, не удержался, забрался под шелковую ткань, — Ты будешь ходить только в этом… Дима залился румянцем ещё пуще, прикусил губу, уткнулся лбом в сильное плечо, вздохнул рвано. Тонкая талия ложилась аккурат в широкие ладони, белая кожа под ними тут же покрывалась мурашками. Гром целовал теперь не спеша, раскрывая Диму осторожно, вдумчиво, нежно. Тот тянулся к нему всем существом, цепляясь тонкими пальцами за плечи, спину, шею… — Своя комната, — Игорь оторвался от его губ неохотно, шепнул на ухо. — Говорят, Паша тебя жалует… Дима, разморенный лаской, забыл обо всём на свете, и все тревоги теперь казались ему столь малыми. Он улыбнулся, прижимаясь щекой к русой бороде: — Ему меня не получить, — Дима вздрогнул от широкой ладони, что скользнула ниже поясницы, сжала по-хозяйски, — ведь я твой… За этот честный взгляд синих глаз, Игорь готов пойти, на что угодно. Если его мальчик рядом — море по колено, все мировые воды по щиколотку… — Возьми меня сегодня, — теряясь от смущения, он спрятал белокурую голову на широкой груди. Свою первую ночь Дима хотел провести с ним, а дальше будь что будет… Животом слуга чувствовал, как быстро Гром стал твёрдым, широкие ладони приспустили легкую ткань штанов, мозолистые ладони сладко сжали белые ягодицы. Дима напрягся и издал первый ещё несмелый стон. — Мышонок, — хрипел Игорь, — ты не знаешь, как сильно я хочу тебя взять, — он не верил в счастье в своих руках, Дима в них был хрупким, маленьким, чтобы поцеловать пухлые губы его, приходилось нагибаться низко, талия его помещалась в обхват обеих рук. — Будь осторожен, — Дима несмело положил ладонь на большую выпуклость в штанах хозяина. Глянул вверх со страхом и желанием. Гром всего лишь человек, а такое вынести человеку не под силу. Он властно подхватил юношу под бёдра, перенёс на кровать. Шёлк легко скользнул по гладкому телу, оставляя Диму без одежд в мгновение. — Под кроватью, — тяжело дыша, Дима махнул рукой в сторону, — там… Гром наклонился и выудил простой керамический кувшин. — Оливковое масло, — Дима смахнул пряди с покрасневшего лица. — Умный мальчик, — Гром широко улыбнулся. Поцелуи на шее жгли нестерпимо, от горячих губ на груди Диму трясло мелкой дрожью, когда влажный язык приласкал затвердевшие соски, он взвился всем телом, прижимая голову Игоря к себе ещё ближе, зашептал сбивчиво и жарко: — За что мучаешь меня, — голос его охрип на последнем слове и сорвался. — А где мне тебя приласкать? — Нежно шепнул Гром, он с упоением ласкал каждый розовый сосок, вылизывал до зеркального блеска, чуть прикусывал зубами, подвернув губы, чтоб укус стал не острым. Дима хныкал, почти плакал, дрожал всем телом, но прижимал ещё сильнее к себе. — Здесь… — Дима несмело потерся розовой головкой о живот мужчины. — Такой красивый, — Гром, дразня, с улыбкой развёл белые ноги широко в стороны, отстранился, открывая взгляду небольшой розовый член и бархатистые яички, — красивый… — Хрипло повторил он и накрыл звенящую от возбуждения плоть губами. Попав в жаркую тесноту, Дима высоко вскрикнул, он вцепился в русую голову обеими руками, с силой рванул на себя: — Нет! — Отчаянно выкрикнул он. Гром непонимающе нахмурился, обеспокоено зашептал: — Неприятно? Что не так, мышонок?.. — Слишком, — гладкая грудь с припухшими от ласк сосками вздымалась часто, Дима дышал словно загнанный, — я закончу слишком быстро… Гром выдохнул, тихонько рассмеялся, напоследок лизнул блестящую от сока головку, с упоением ловя отчаянный рваный вздох. — Тогда, может, приласкать тебя здесь?.. — Гром опустился ниже и тщательно вылизал небольшие яички, доведя чувствительного юношу почти до сумасшествия, и когда Дима, охрипший от стонов, измученно рухнул на кровать, Гром снова взял в руки кувшин. — Стоны твои лучше всех песен, что я слышал, — шептал Гром на ушко, растягивая узкую дырочку маслянистыми пальцами. Он положил голову Димы на плечо, его ногу закинул себе на бедро и одним пальцем нежно и неторопливо оглаживал его изнутри. — Порадуй меня ещё… — Я больше не могу… — слабо протянул Дима. Возбуждение шумело в ушах, тело разомлело от ласк и больше не слушалось, нагота теперь не смущала его, а чужие пальцы внутри стали будто необходимы… Дима двигался им навстречу жадно… — Хозяин… — Дима отнял лицо от широкого плеча, взглянул в потемневшие глаза жалобно: — Ещё… Гром хрипло выдохнул и добавил второй палец, он легко скользнул во влажный, блестящий от масла, вход. Дима шумно сглотнул, острый кадык дернулся на длинной шее: — Ещё… — Снова простонал слуга. — Ненасытный, — усмехнулся Гром, но послушно добавил третий и чуть развёл пальцы в стороны. Дима измученно скривил пухлые губы: — Разве недостаточно? — Светлые брови сошлись домиком на переносице. — Ну же… Мужчина приспустил штаны, твёрдый член горячо прижался к плоскому животу Димы, он смущенно взглянул вниз. Толстая головка упиралась чуть выше пупка. — Когда я войду в тебя, — Гром особенно глубоко вогнал пальцы, заставляя слугу подавиться вскриком, — то я буду здесь… — Указательный палец второй руки нежно огладил кожу на животе чуть выше пупка напротив внушительной головки. — Я заполню тебя до конца… Дима ощутил, как масло потекло по бёдрам, пальцы в него входили всё жёстче и быстрее. Слуга задрожал всем телом, он больше не мог ждать. Узкая ладонь осторожно огладила твёрдую плоть, в обхвате член Грома еле помещался в руку: — Я больше не могу, — одними губами прошептал Дима, он закинул длинную ногу ещё выше на талию мужчины, — пожалуйста… Гром сквозь зубы прошипел и закрыл глаза. Почти до половины Дима принял его безболезненно, широко распахнув глаза от восторга, из уголка его губ потянулась ниточка слюны. — Хозяин, простите, — Дима влажно лихорадочно облизнул губы, — я больше не смогу принять… Гром не ответил. Он был, наконец, внутри своего мальчика, который сводил его с ума уже почти год, теперь Гром окончательно потерял способность к связной речи. — Хороший, — заплетающимся языком шептал он, глубоко дыша, с каждым толчком он понемногу входил всё глубже. Широкая ладонь держала Диму за бедро крепко, утром на белоснежной коже расцветут бордовые синяки. — Ненаглядный… Моё белое золото… — он закрыл глаза, с восторгом зарылся носом в белоснежные кудри на взмокшем виске. Дима коротко прихватывал его губы своими, благодарно принимая каждый толчок с восторженным стоном. — Кто знал, что послушник окажется таким распущенным… — Усмехнулся Гром в чужие раскрытые губы. Дима вспыхнул, но от очередного толчка закрыл глаза и рвано выдохнул: — Я слишком люблю своего хозяина, — жалобно простонал он. Один жаркий смущенный взгляд из-под пушистый ресниц, и Гром больше не может себя держать. Толчки стали чаще и глубже, Дима не чувствовал боли, возбуждение оттеснило её куда-то на дальние задворки. — Я почти… — прошептал Гром, его широкая грудь, плечи и лоб покрылись липкой испариной. — С тобой так хорошо… — В забытьи хрипел он: — так хорошо… Дима вдруг пихнул его двумя руками в грудь, оседлал, и медленно толкнул бёдрами навстречу. Член хозяина, наконец, вошёл в него до конца… Гром рыкнул, это стало последней каплей, он кончил обильно, накрыв ладонью бугорок на плоском животе слуги: — Я же сказал, что буду здесь… — Ладонь скользнула ниже, Диме хватило одного касания, чтобы он излился на живот своего хозяина, раскрыв рот в немом стоне, и безвольно рухнул ему на грудь. — Люблю тебя, — тяжело дыша, шептал Гром неспеша покрывая поцелуями покрасневшее лицо Димки. — Люблю не представляешь, как сильно. — Так сильно, как я тебя, — мальчишка счастливо рассмеялся и утянул хозяина в долгий поцелуй. *** — Это ж как угораздило? — Бастанджи растерянно оглянул на слуг, что столпились вокруг двери трапезной, сорванной с петель. — У вас звери дикие на кухне, не знаете в какую сторону дверь открыть? — Смотритель закипал, словно котёл на огне. — Аллах свидетель, утром уже всё было так! — Слуга с кухни потряс кулаком высоко над головой. — И крыша над котельной разворочена! Кто-то из слуг несмело добавил: — И в колодце столб подрубили… Бастанджи исторг бранные слова со скоростью попутного ветра, зло огрызнулся: — Опять рабочих нанимать, а деньги где возьму, знаешь? — Он ткнул пальцем в лоб слугу с кухни: — С жалования спишу, бестолковые! — Господин, да как можно, — слуга приложил худые руки к груди, запричитал: — нашей вины нет, вор какой забрался, сильный лиходей, такой разбой учинил!.. — Вор, на кухню? — Смотритель расхохотался, одернул шёлковые рукава накидки, вздохнул тяжело: — где тот русский, что черепицу вчера перекладывал? Сыскать и нанять на ближайшую неделю, — он усмехнулся и чуть тише добавил: — всё равно работает почти даром…