Я хочу быть рядом с тобой

      Балкон его номера был маленький, крайне маленький для двоих, но все-таки они уместились: Чимин - в одном углу с накинутым на плечи пальто, Чонгук с камерой - в другом. Время было позднее, освещения недоставало - все, что было в их распоряжении, это пара уличных фонарей и тусклая кромка света от люстры из номера. Они застали падение солнца за горы и слоящуюся синеву неба, рассеченную желто-розовыми лучами. Снег растаял всего неделю назад, и вместе с ним растаяли длинные, вмерзшие в темноту ночи. День растягивался, светлел и отогревался, захватывая все больше часов, и болезненная резкость кошмаров падала, и теперь, просыпаясь посреди ночи в холодном поту, перед глазами Чонгук видел лишь непонятную серую взвесь, будто смотрел в мутную воду - никакой структуры, никаких объектов, никаких контуров. Он чувствовал непривычную легкость, слабое, дрожащее счастье, которое принимал маленькими порциями, опасаясь, что оно сбросит его обратно, и все силы, прежде уходившие в мучительное сражение с бездной, теперь устремились в совершенно другую область, область, из которой бил родник, которая переливалась хрустальными каплями, пела, душисто цвела - область, которую он создал внутри себя как алтарь и в которой всегда оказывался, когда думал о Чимине.       Чимин говорил о прошедшей репетиции, о том, как сильно он устал, прорабатывая одно сложное движение в попытках довести его до совершенства. Все эти дни он говорил исключительно на английском, ни разу не нарушив этого правила. Он был необыкновенно послушным, каким-то скованным, тихим настолько, что становилось не по себе. Он не закрывался - он, скорее, был до смерти напуган тем, как близко находился. Ему было сложно доверять, сложно показывать себя настоящего, и он не показывал, но и маски надевал теперь без прежнего фанатизма; это были даже не совсем маски - скорее, фильтры, несколько базовых фильтров. Чонгук не возражал и не расстраивался: он давно смирился с тем, что Чимин не раскроется перед камерой, и, в общем-то, ему было плевать, увидят ли какие-то неизвестные люди эксклюзивный контент с "настоящим Чимином" или нет, хотя он был прекрасно осведомлен, что люди этого ждали, ждали с той самой минуты, как выяснилось, что за съемки будет отвечать знаменитый Чон Чонгук, у которого всегда “пугающе честно, пугающе интимно”. Они разочаруются в нем, и пусть; он не может отказать Чимину в безопасности, в молчании, он ставит его потребности выше своей профессиональной гордости, ведь Чимин давно перестал быть “просто проектом”.       Прохладный ветер, долетая с востока, вздымал воздух вокруг, вмешивая в него свежесть наступающей весны. Чимин все еще говорил о работе, медовый голос очаровывал - особенно когда в нем проступал акцент. Сегодня он накрасил губы помадой кукольного нежно-розового оттенка, и каждый раз, глядя на них, Чонгук чувствовал, как стягивает живот. Теперь все темы, что они обсуждали друг с другом, были невинными, простыми и понятными темами без рейтинга: школа, танцы и репетиции, уход за кожей, косметика, шоппинг, просмотренные фильмы, прочитанные книги, настроение, отели, дороги, погода… На контрасте с этой детской простотой их переписка казалась чем-то очень зрелым, чувственным, почти эротическим. Чимин раскрепощался в текстах:       “Гуки, мне нравится твоя рубашка *^^*”       “Хочу спеть с тобой еще раз”       “Тебе что-нибудь снилось сегодня?”       “Я о тебе думаю”       “Если ты мерзнешь по ночам, можешь приходить ко мне”       “Ты очень милый”       “Ты мне нравишься”       Чонгук боялся торопиться, но желание становилось невыносимым. Оно давно разожгло костер внутри, и он горел, горел уже, по ощущениям, много веков. Он не позволял себе даже прикасаться к нему, потому что боялся, что оттолкнет, что случайно сделает ему больно и даже не поймет этого. Он горел в стороне, незаметно, разрушительно и одиноко, и просто ждал, когда Чимин сам попросит.       Над ними, в ясном высоком небе, тянулись вереницей размазанные акварельные облака, проскальзывая по тонкому бледному месяцу, по белым звездам, скрываясь за пепельными волосами. Чимин перестал говорить и задумчиво глядел на зубчатые верхушки горной цепи вдалеке, вжавшись пальцами в решетку балкона и покачиваясь из стороны в сторону. Уже совсем стемнело, завораживающие изгибы его профиля потеряли четкость и приобретали взамен теплую бархатистость, воздушность. Особенно губы. Они становились больше, казались мягче, казались плюшевыми.       Чонгук выключил камеру и ушел с балкона, решив, что снова злоупотребляет гостеприимством - Чимин никогда не просил его уйти и даже не намекал на это. Сумка от камеры лежала рядом с кроватью на коврике - он поднял ее. - Уходишь? - Голос был расстроенный, даже разочарованный, но добрый, все еще нежный. Чонгук обернулся и увидел грустную почти-улыбку. - Уже поздно, - неуверенно произнес он, застегивая замок, двигаясь медленно, так очевидно, искусственно продлевая вечер, молясь, чтобы Чимин успел найти в себе смелость отговорить его. Он терпеть не мог возвращаться в свой номер; уходить от него каждый раз казалось фатальной ошибкой.       Чимин молчал, но как-то беспокойно - будто собирался с духом, прежде чем что-то сделать, - а Чонгук стоял напротив и смотрел на него, снедаемый ожиданием. Чимин колебался, и вместе с ним колебалась вся комната; шаткость их отношений вырвалась наружу и стянула пространство в точку, на которой все заканчивалось и с которой начиналось.       Он вздохнул: - Чем будешь заниматься?       Такой пустой и банальный вопрос, разговорное клише, но слышался в нем какой-то отзвук тоски. Чонгук иногда сомневался, может, он один чувствует себя настолько потерянным каждый раз, как собирается уходить, может, грусть Чимина ему только кажется. Может быть, Чимину все равно. - Я, наверное… - Он планировал “лечь спать” - уйти на фронт, возвратиться на свое поле боя, как и каждую ночь до этого, но он ответил: - посмотрю что-нибудь, - и с надеждой взглянул на Чимина. - Хочешь, посмотрим вместе?       Его руки были скрещены на груди, он не смотрел на Чонгука - закрытая поза, дистанция, дистанция, дистанция, максимальное дистанцирование. Но его ласковый голос, его мгновенное предложение... К Чонгуку будто тянулись сквозь прутья решетки.       Он не смог сдержаться и улыбнулся от разлившейся по телу легкости. - Конечно, хочу.       Сумка упала на пол.       Чонгук не двигался, боялся двигаться, в грудь сыпалось яркое волнение, шипящее как шампанское, а в голове роем носились мысли наподобие “вдруг мое движение его испугает”, и он все представлял, как стоит на светофоре, ему горит зеленый, призывный и яркий, ядовитый зеленый свет, но он не может перейти дорогу. Поэтому он стоял на месте, лишенный возможности выразить свое счастье от этого простого предложения, безусловно, намекающего на большее, но Чимин сам сделал шаг. Тот самый долгожданный шаг, который мог обещать многое: Чимин подошел к нему и обнял, с нежной медлительностью обвив руками шею. Крепко и приглашающе.       Тогда пламя Чонгука разбушевалось, принявшись в восторге хлестать языками по воздуху, и он позволил себе прикоснуться: опустил ладони на его спину и погладил по ней сквозь мягкую ткань рубашки. Он был в ужасе от того, что испытывал; все системы психологической безопасности уже били тревогу - плотины, что он так старательно возводил долгие годы, рушились, и все до единого чувства, успевшие порядком застояться в перекрытых руслах, сокрушительным потоком понесло в самое сердце. Какое-то страшное воскрешение, словно он был трупом, через который пропускали разряды тока.       Спустя секунды Чимин отстранился, с улыбкой, завернутой в такое же беспокойство, в которое он заворачивал тогда все свои действия, и пошел за ноутбуком.       В тот же вечер он позволил себя поцеловать. Красивая прохладная ночь, неожиданная близость, теплая безмятежная романтика фильма, легкие соприкосновения пальцами - волнующая наполненность тех часов придала Чонгуку смелости, и он, втянув в себя как можно больше воздуха, наконец, произнес: “Чимин… можно, я тебя поцелую?”       По выражению его лица было совершенно неясно, что он почувствовал, но он подумал и согласился: “Хорошо”. И Чонгук приблизился к нему, медленно, чтобы дать возможность в любой момент отказаться, подхватил пальцами его подбородок и прижался губами к его пышным, размягченным помадой губам. Жар мучил, подначивал действовать решительнее, изголодавшись по ласке, но Чонгук не позволял себе забывать, почему он должен быть осторожен. Чимин был податлив и нежен, и поцелуй быстро набирал темп, становился чувственнее и глубже. Но, когда Чонгук, расслабившись, опустил руку ему на талию, собирая в ладони рубашку, Чимин внезапно отпрянул.       “Что случилось?”       “Прости”. Он выглядел испуганным. Его взгляд растворялся в одеяле, руки снова скрестились на груди, выстраивая стену. Он дышал тяжело, не столько от долгого поцелуя, сколько от нарастающей паники.       “Что-то не так?”       “Прости меня...”.       “Если я сделал что-то не то, пожалуйста, скажи мне”.       “Нет, ты ничего не сделал. Мне просто… просто нужно...”.       Чимин отполз на другой конец кровати и весь сжался, будто на него напали. Он безумно хотел уменьшиться. В идеале - безвозвратно исчезнуть в эту же секунду. Он не хотел вспоминать, но прошлое слишком настойчиво рвалось в настоящее, смывая попутно всю жизнь после, смывая Саманту и Wings, Кристиана и Polar.night, смывая даже Чонгука, будто все они были лишь рисунками на песке. И вот он снова в Корее, пятнадцатилетний подросток, раздетый, в постели со своей первой любовью, изо всех сил старается не издавать звуков, пока его живот покрывают поцелуями. Чимин знает, что он прислушивается, он уловит даже самый тихий, самый незначительный звук, если Чимин снова позволит себе быть развратным, чересчур чувствительным и сексуальным, просящим и умоляющим, открыто выражающим нужду в удовлетворении. Чимин должен лежать спокойно, держать рот закрытым, не трогать его, не встречаться с ним глазами, во время поцелуя - не вольничать, отвечать робко, скромно, не позволять своим огромным вульгарным губам двигаться слишком откровенно и жадно. Чимин слишком пошлый. Настолько, что его это отталкивало, ему казалось, что он спит с проститутом. Он ввел все эти правила, чтобы дать Чимину шанс оправдать нелепое изобилие пошлости в своей внешности, чтобы помочь ему стать полноправным участником их интимных отношений. Но Чимин не справлялся: каждый раз он совершал ошибки, каждый раз вел себя грязно: мычал, стонал, выгибал спину, слишком широко открывал рот, слишком сильно возбуждался. Он хотел его бросить. После секса он говорил ему, что с него хватит, что он устал ему помогать и думает о том, чтобы уйти, и тогда Чимин застывал в ужасе, а потом со слезами на глазах кидался просить прощение и обещал, что исправится. И он прощал: он ведь не чудовище.       Он просунул руку Чимину между ног и воткнул в него испытующий взгляд, ожидая реакции. Чимин напрягся, чувствуя, как каждая клеточка тела тонет под волнами удовольствия, пробегающими по нервным волокнам, принуждая крикнуть, дернуться, толкнуться навстречу; страх начал его душить, и он приказал себе замереть, не реагировать ни на что, отключить восприятие, отключить всего себя, если придется. Хоть Чимину и не с чем было сравнивать, этот опыт казался ему странным, нездоровым: он словно уходил в другую комнату и сидел там до тех пор, пока секс не заканчивался. А потом возвращался и обнаруживал, что снова не оправдал ожиданий, снова недостаточно постарался...       Он хмыкнул, когда Чимин остался недвижим. Он подвигал пальцами у него между ног, сжал, погладил - Чимин лишь заткнул рот руками, глядя в потолок испуганным, измученным взглядом.       “Ты молодец, малыш” - похвалил он с теплотой, какую редко проявлял в их отношениях, и продолжил его ласкать.       Их прелюдии становились тем продолжительнее, чем старательнее и успешнее Чимин усмирял себя, чем покорнее он становился. Они были тяжелыми, изнуряющими, но Чимин выдерживал их; эти победы были для него неким мерилом того, насколько сильно он любит, а он любил до смерти. В своих победах он мог бы находить повод для гордости, утешение, он думал, что должен гордиться собой, но никогда по-настоящему не испытывал ничего подобного - он был опустошен и раздавлен.       Чимин резал себя, когда он засыпал. На кухне или в ванной, закрывшись на замок и включив воду. Он брал маникюрные ножницы или бритвы и вдавливал холодное, мокрое от спирта лезвие в свою кожу. Боль захлестывала сознание, разнося вдребезги все, что он чувствовал секундой ранее, всю болезненную мрачность мыслей, она уничтожала воспоминания, уничтожала презрение в его глазах, уничтожала тяжелые разочарованные вздохи, уничтожала его, говорящего “нет, Чимин, я так не могу. Я чувствую себя грязным. Пожалуйста, не делай так…”. Боль, уничтожающая боль. Уничтожающая его грязное, порнушное тело. Иногда в предобморочном состоянии, искромсав кожу в лоскуты, он вспоминал с печальной улыбкой школьное “минус на минус дает плюс” и думал, что, должно быть, в его случае это правило не работает.       Чимин любил ночи, когда он брал его сзади: тогда он мог позволить себе открыть рот, облизать губы, зажмурить глаза или просто прикрыть, свести брови или вскинуть - сделать что угодно со своим лицом, проявить запретную и оттого такую желанную каплю эмоций. После подобных ночей он почти никогда не использовал лезвие, плотно запечатанный в эйфорию от акта неповиновения как в смирительную рубашку.       Когда он порезал себя в первый раз, он, конечно, заметил. Он попросил объяснить это, и Чимин ответил: “Это мне помогает”. Он не удивился, не испугался, даже не скривился от отвращения. Он кивнул, принимая такой ответ, и больше вопросов не задавал: Чимин имеет право делать со своим телом все, что угодно. В конце концов, он это заслужил, он заслужил быть наказанным. - Чимин.       Чимин вздрогнул и обернулся на голос; Чонгук смотрел на него с беспокойством, нервно сминая пальцами покрывало. Все такой же милый. Странно, отчего он до сих пор не ушел в свой номер, почему не пытается накричать на него, почему опять не злится. Злиться на Чимина - это нормально, это оправданно априори, ведь он такой жалкий, такой трусливый, он не пытается стать лучше, он только бесконечно жалеет себя, не задумываясь о чувствах других людей; все, что он может принести в его жизнь, это пошлость и сожаление. Он не должен был потакать Чонгуку в его желаниях, не должен был вообще с ним сближаться. Такие, как он, не имеют права на отношения. - Расскажи мне, что с тобой случилось. - Нет… - Чимин инстинктивно отодвинулся еще дальше, уже чуть ли не падая с кровати. - Не могу.       Он уже сделал ему больно однажды, и его простили, хоть и не должны были. Он ведь знает, что будет делать больно постоянно, потому что не умеет по-другому - он испорченный, бракованный, с изъянами настолько серьезными, что не подлежит восстановлению. Он может извиняться сколько угодно, но никогда не извинится полностью за то, что существует таким. - Что он тебе говорил?       Чимин молчал; руки жгло от желания вдавить лезвие в кожу, до самых глубоких слоев, пока боль не зальет тело кипятком, а потом вынуть и наблюдать замутненными глазами, сквозь ужасающую, исцеляющую, освобождающую агонию, как кровь расчерчивает бедра алыми полосами. Тогда он сможет пережить еще пару дней и не доставить никому неприятностей. Сможет завтра улыбнуться Сэм и позвонить Кристиану, сказать им обоим, что все в порядке, что он справляется, что он хороший и благодарный друг, не доставляющий им проблем. - Зачем тебе это? - наконец, выдавил он, погребая себя под сомнениями и раскаянием, не желая, чтобы Чонгук уходил, и все-таки мечтая остаться наедине и резать себя, так долго, как сможет. Пока не отключится на холодной плитке ванной комнаты в луже собственной крови. - Ты ведь ни с кем не говорил об этом. - Я не могу об этом говорить.       Было время, когда он почти уверил себя, что его слова - ложь. Он бежал от прошлого на другой конец континента, наивно полагая, что сможет забыть и попробовать снова, что это "снова" будет по меньшей мере не таким мучительным.       Софьен был хорошим человеком. Открытым, обаятельным, располагающим к себе с первого же слова. Он красиво ухаживал, был чарующе щедрым на комплименты. Он всего лишь хотел получить взамен немного любви, по-настоящему хотел Чимина, хотел полноценных отношений с сексом, неужели он не заслужил этого? Но Чимин все тянул и тянул до последнего, испытывая его терпение, говорил, что ему страшно - какие глупости, он ведь уже не ребенок. Или, может, он хочет быть ребенком? Хочет, чтобы все решили за него и просто сделали то, что нужно? У людей встречаются и не такие фетиши, мир сейчас повернут на дикой, экстравагантной сексуальности, так, может, он просто хочет…       В конце концов Софьену пришлось его уговорить - "уломать". Чимин довел его до такого отчаяния, что Софьен прибегнул к грубости и принуждению; Чимин превратил его в монстра, так же, как сделал это с ним. Чимин ломает, сводит с ума, утаскивает людей в трагедии и душит в них человечность, а потом убегает. Он сделает то же самое с Чонгуком, неужели он настолько глуп, что допустит это в третий раз? Неужели настолько бессердечен? - Я готов выслушать тебя. - Я и так принес тебе много боли. - Но ведь я здесь, я хочу послушать твою историю. - Ты не должен быть здесь.       Все, Чимин, это последняя капля.       Чонгук сейчас скажет это. Непременно скажет. Он так говорил перед тем, как ушел. И Софьен так говорил, когда услышал очередной отказ, когда получил взамен обещанной близости неблагодарность и истерику, слезы, сопротивление… Когда Софьену пришлось заткнуть ему рот, а ведь он всегда говорил, чтобы Чимин молчал, он дал ему ценный совет, чтобы предупреждать подобные ситуации, и что же Чимин сотворил в итоге?       Чимин напрягся, ожидая страшной реакции. Чонгук сейчас разозлится. Может быть, он даже ударит его в порыве ярости, а потом уйдет, и это будет совершенно заслуженно. Он боялся взглянуть на него, боялся этой непонятной тишины - как затишье перед ураганом, самая страшная тишина. Он чувствовал стыд за себя, настырно рвущийся в слезы, и с силой, с ненавистью сжимал бедра, желая ощутить хоть немного боли, желая наказать себя прежде, чем это придется сделать Чонгуку.       Но Чонгук продолжал молчать; он был растерян и не знал, что делать. Возможно, ему следует уйти, раз Чимин так сказал, может, Чимину станет лучше, если он уйдет, но он просто не может его оставить. - А ты не должен быть один, - сказал он, несмело и с трепетом поглядывая на сжатую в комок фигурку. Он чувствовал себя глупым: так мучительно долго он подбирал слова, опасаясь произнести что-нибудь лишнее. Он ничего не знал, не представлял даже, как с ним поговорить, как рассказать о своих чувствах, как создать для него комфортно-доверительную обстановку. Он до сих пор считал, что при любом раскладе всегда существует единственный правильный ответ - единственно верная фраза, или жест, или действие - и его невольно откидывало назад, в черную глубину, под неусыпный надзор тревоги, потому что правильный ответ сейчас никак не находился. - Чимин?       Комок вздрогнул. - Я расскажу потом, - прозвучало с волнением, почти шепчуще, тоном, не обещающим ничего, но Чонгука успокоило и это. - Хорошо.       После того как они досмотрели фильм и Чонгук, совсем того не желая, ушел, Чимин около получаса метался по кровати в попытках убрать обратно то, что вырвалось из недр памяти и теперь качалось перед глазами как острие пыточного маятника. С каждой секундой оно становилось все ближе, отражая в бликах лица, слова, места, действия, грубость, насилие, насмешки. Если бы только он достал лезвие и воткнул его в бедро, маятник бы исчез тут же. Пара минут, никто и не заметит. Он убедил Саманту, что при нем нет ничего опасного, и она, поверив, уже неделю не проверяла его вещи, так что ему удалось приобрести пару штук и спрятать в чемодане. Она не сможет догадаться. Он снова будет танцевать через боль, разогреваться через боль, переодеваться, мыться через боль; боль затопит его, простит его, подарит ему утешение. Это то, что он заслужил.