Я хочу быть рядом с тобой

      Чимин, подобно многим, хорошо помнил свой первый поцелуй.       В залитом темнотой переулке после прогулки, подальше от искусственной яркости вечернего города, подальше от любопытных прохожих, от суеты многолюдного центра. Он поцеловал неожиданно, почти набросился, с жаром, напирая всем телом. Чимину это понравилось: он был пленен простым лишь фактом того, что его желают так сильно. Он принимал поцелуй с восторгом и благодарностью, его переполняло слепое счастье.       Друзья ошибались, говоря, что он ему не пара. Ошибались, когда пророчили им скорое расставание из-за пугающей разницы в возрасте: “целых девять лет, как это возможно?" Ошибались, называя его бесчувственным. Он был заботливым и внимательным к самым незначительным мелочам, он каждые выходные водил его в кино или кафе, он интересовался Чимином и всегда старался заставить его улыбнуться - друзья просто не знали об этом, не замечали, они не понимали, насколько он чудесен. Чимин не был избалован вниманием и влюбился очень быстро. “Совсем потерял голову” - так говорили все, кто давно знал его и кто был посвящен в его тайну.       Он ждал этого поцелуя целых два месяца: он рисовал его в мечтах любовными строчками из прочитанных романов, волшебными картинками из манхвы, приукрашенными кадрами из эротических фильмов - этот воображаемый поцелуй настолько возвысился в его мыслях, что почти потерял связь с настоящими земными чувствами. Чимин учился любить по сказкам, где есть прекрасные принцы и принцессы - пятнадцатого или двадцать первого века, - где есть безвозмездная любовь и счастье длиной в столетия, где есть “половинка”, ради которой стоит приносить себя в жертву. Он впитывал мифы о романтической любви как губка, он, пожалуй, был слишком впечатлительным для своих лет, слишком восприимчивым, слишком нуждающимся в принятии - “слабым”, как это теперь называют. Он чувствовал глубже и сильнее, он ощущал одиночество чересчур остро и усвоил одно - эту бездонную дыру может заполнить только “настоящая любовь”.       Чимин приоткрыл рот и почувствовал, как чужой язык проник внутрь, и под натиском сильных, неизвестных ему прежде эмоций из его горла вырвался стон.       Его губы вдруг замерли.       Чимин почувствовал, как он отдалился, и открыл глаза - лицо перед ним выражало неприязнь и разочарование. - Что это было? - спросил он сухо и холодно.       Чимин растерялся. Он не смог ответить и потупил взгляд как провинившийся ребенок. - Неприятно. Никогда больше не делай так.       У него внутри что-то упало и разбилось на крошечные кусочки.       Воображаемый поцелуй, парящий среди звезд, лопнул с пронзительным криком в космической пустоте. Чимин едва не захлебнулся отчаянием, его живот болезненно скрутило. И прежде случались моменты, когда он робел в его присутствии, говоря глупости, но стыд, который он испытал в ту секунду, был чем-то совершенно другим, чем-то ужасным, сокрушительным. - Извини, я просто… просто… - Слова в панике выбрасывались из горла.       Но он перебил: - Все нормально, - со спокойным пренебрежением, от которого кровь стыла в жилах. - Это не страшно. Просто не делай так больше, ладно?       И Чимин помнил невыразимый страх, который испытал, когда Софьен прижал его к стенке в клубе и начал целовать. Был самый обычный вечер, шумный и пьяный легкомысленный вечер. Не прошло и трех месяцев как он улетел из Кореи, и они встречались лишь два раза. В первый раз Софьен - высокий стройный мужчина с роскошными иссиня черными локонами до лопаток - представился как “мечтательный араб в поисках счастья” и улыбнулся так сладко, что устоять было невозможно. Во второй раз он купил ему выпить, пропел строчки из песен собственного сочинения и сказал, что никогда не встречал парня привлекательнее. Чимин решил дать ему шанс - вернее, дать его себе впервые с того момента, как он его бросил.       Их сблизило одиночество, неизбежно преследующее всех, кто переезжает в другие страны, и творчество. Они были почти одного возраста - с разницей в год и девять месяцев - однако характерами отличались значительно. Софьен считал его скромность абсурдной и часто жаловался на это. “Тебе нравится? Почему ты такой тихий, скажи хоть слово”. Он начинал вести себя жестче, грубее, надеясь “выбить, выдавить” из него реакцию - хоть какой-нибудь звук, - но Чимину с каждым разом становилось только страшнее и он еще больше замыкался в себе. Он боролся со страхами ежедневно, но воспоминания, отчего-то вернувшие себе краски и детализированность, сковывали тело, душили любые зачатки страсти. Воспоминания не позволяли забыть, почему он должен заблаговременно вычеркивать себя из любой романтической истории, почему он не может терять контроль над чувствами. Почему он не достоин, не заслуживает...       Он впервые за три года порезал себя в день, когда Софьен попытался его раздеть. Чимин и сам не понял, как ему удалось его отговорить, но Софьен рассердился из-за этого, с силой толкнул его в грудь и ушел, хлопнув дверью - Чимина едва не стошнило от грохота, от ужаса, от всепоглощающего чувства вины; на него нахлынули мучительные воспоминания и вместе с ними, неизбежно, нахлынули мысли о боли.       Уход Софьена выглядел как расставание, однако через два дня он внезапно позвонил и попросил прощение, и отношения непостижимым образом возобновились. И вина стала терзать Чимина еще сильнее, день за днем, ночь за ночью. Он перестал высыпаться, перестал есть. Ему казалось, все повторяется: по ночам - сообщения с признаниями в любви и пожелания спокойной ночи, а днем при встрече - грубые поцелуи, насильственные ласки, а если Чимин отстранялся, если начинал взволнованно следить за рукой, сжимающей его бедро, если напрягался, когда получал комплимент своим "сексуальным губам", Софьен как-то недобро хмурился, раздраженно цокал языком и еще более раздраженно спрашивал: "Что-то не так?".       Чимин пытался себя заставить, пытался каждую ночь представить в уме их секс от начала до конца в надежде, что это поможет ему решиться, но раз за разом его накрывала жуткая паника. Софьен ждал, пусть и не слишком терпеливо, требовал рассказать ему обо всем и злился, когда Чимин не рассказывал, - они стали часто ссориться и прерывать общение. А однажды он, расстроенный, разочарованный нескончаемым ожиданием, спросил: "У тебя есть ко мне хоть какие-то чувства?". Это заставило Чимина расплакаться прямо на улице. Страх разрушить и эти отношения затмил все остальное; он цеплялся за них, потому что верил: конец этих отношений ознаменует конец любых других, этот конец докажет, что у Чимина нет и никогда не было шанса, что Чимин попросту не умеет любить, что все люди рано или поздно от него отвернутся. В тот день он согласился.       Софьен пришел к нему в пятницу и, недолго думая, повел Чимина в спальню. Они разделись, Чимин лег на кровать, уже ощущая, как сердце начинает судорожно колотиться от волнения, а Софьен грозно навис над ним и принялся исследовать руками тело. Пальцы нащупали старые, покрытые корочкой шрамы и свежие раны на бедрах, которые все еще ныли при касаниях. - Откуда это у тебя? - удивился Софьен.       Чимина словно било под ребра после каждого прикосновения, он пытался размеренно дышать и глушить страх, зацепившись взглядом за потолок, пытаясь в нем раствориться, воображая, как кости сливаются с бетоном, как тело тает и впитывается в серую толщу, но после заданного вопроса ему стало невыносимо плохо. Он в панике, задыхаясь, подскочил и попытался выбраться из-под Софьена, но тот схватил его за руку. - Успокойся, - приказал он раздраженно. - Какого черта с тобой происходит? - Извини, я не могу. - Что? - Он был зол. Без пяти минут в ярости. - Пожалуйста, дай мне еще немного времени. - Так, послушай меня. - После очередной попытки освободиться Софьен с силой приложил его лопатками к матрасу. - Хватит. Я устал от этого. Ты устал тоже, я знаю. Перестань убегать. Он остался в прошлом, не позволяй ему контролировать твою жизнь. - Прости. Пожалуйста, отпусти. Пожалуйста... - Он плохо понимал, что говорит; ему нужно было выбраться во что бы то ни стало, сбежать отсюда, спрятаться. Он изо всех сил сдерживал слезы, но они уже застилали глаза, и черты Софьена размывались, превращая его в жуткое непредсказуемое пятно. - Я прошу тебя… - изобразили губы беззвучно. - Чего ты боишься? Что он с тобой делал?       Чимин не ответил. - Ты боишься меня?       Чимин отрицательно покачал головой - он знал, что согласие его разозлит. Ни в коем случае нельзя было соглашаться с этим. - Тогда что с тобой? - Извини. - Только это слово никогда не провоцировало вспышек гнева, оно было безопасным, оно единственное было ему доступно.       Взгляд Софьена даже на секунду смягчился. - В этом нет ничего страшного, - произнес он и успокаивающе тронул пальцами прядь его волос. И тогда на Чимина обрушилось леденящее отчаяние, ведь этот жест означал, что он его не отпустит... - Сейчас все иначе, хорошо? Нельзя постоянно жить в таком страхе. Просто доверься мне.       Чимин не двигался, но когда Софьен потянулся к тумбочке за лубрикантом, снова попытался вырваться. - Нет. - Он придавил его к кровати сильнее, так, что грудь заныла от боли. - Прошу, не надо… - Не двигайся и постарайся расслабиться. Это поможет тебе. - Всего пара дней, пожалуйста… - Эта пара дней будет длиться бесконечность, - отрезал он. - Ты навсегда останешься в этой ловушке. Перестань бояться. Тебе больше не пятнадцать, тебя нет в Корее, и я не тот парень. Четыре месяца прошло. Разве я уже не дал тебе пару дней? Я давал их тебе тысячу раз.       Чимину нечего было сказать в свою защиту. Он беззвучно плакал, соглашаясь со всем, что ему говорили, чувствуя, как твердая земля под ним смягчается, проседает, ссыпаясь в яму - ту самую, где уже четыре года бережно хранились забальзамированные слова: “грязный, пошлый, бесстыжий, больная сексуальность, развратно громкий, ужасные звуки, тише, Чимин, будь тише, не шевелись, не трогай меня, ты красив, когда не проявляешь эмоции, не прикрывай глаза, не показывай своих чувств, ты настолько испорченный, что пытаешься трогать себя? не двигай губами, не открывай рот - это так вызывающе выглядит, что мне не по себе, у тебя слишком большие губы, слишком пышные, прикрой их, у тебя великолепное тело, не выгибайся - это лишнее, будь нежным, покажи мне, что ты робкий, покажи, что не так сильно ты и хочешь секса…” В этом хранилище не было ничего кроме оценок, разочарований и наказаний за них - оборотная сторона его жизни, темная, недоступная чужому взору сторона его белой, блестящей в свете софитов Луны.       Чимин вышел из своего тела. Тело расслабилось, обмякло, будто он умер, и Софьен, заметив эту перемену, удовлетворенно выдохнул, поцеловал его, похвалил.       Все закончилось через 20 минут. Чимин остался в том же положении и пролежал до тех пор, пока Софьен не ушел из его квартиры, бросив напоследок: “Может, тот парень был прав, раз ты настолько зациклен на этом... Ты даже не представляешь, насколько с тобой трудно”. Тело болело, но боль была приятной, умиротворяющей, с каждой ее пульсацией вокруг него формировался купол из вакуума. Он лежал без движения, глядя в никуда, в состоянии, похожем на глубочайшую апатию. В его голове глухо и монотонно стучал какой-то молоточек, он разбивал все до единой мысли, рассеивая их по воздуху, так же, как и сожаление, сострадание, скорбь - все крошилось, улетало куда-то далеко, за грань сознания, смывалось волнами прочь. Слезы больше не текли, они стали казаться вдруг чем-то невыразимо банальным, незначительным, да и разве Чимин их заслуживает? Самоунижение и жалость к себе - две нескончаемо враждующие армии внутри него - синхронно сложили оружие и отступили, и осталась лишь невыразимая, густая, всеобъемлющая пустота.       Через час он поднялся, надел футболку и белье, снял с кровати простынь с пятнами крови - механически, как робот. А еще через десять минут ему позвонил Кристиан, и мертвый тон голоса Чимина настолько его испугал, что он бросил работу и приехал. Он пришел в ужас, когда сопоставил все факты и понял, что случилось. Он немедленно повез его в больницу.       Потом были долгие месяцы реабилитации и бесконечного вранья. Он врал всем: Кристиану, Саманте, родителям и близким друзьям из Кореи, врал Анжеле. Врал, что подал заявление в полицию, что ходит к психотерапевту и даже принимает прописанные антидепрессанты, что не причиняет себе боль, что с ним все в порядке, что ему лучше, что он забывает. Но каждый вечер, приходя с репетиции, он доставал лезвия и резал себя - от трех до пяти раз в хорошие дни и гораздо больше - в плохие, настолько больше, что сбивался со счету.

***

- Это он. - Саманта остановила видео и указала пальцем на парня во втором ряду перед сценой.       Чимин хохотнул, лежа на ее коленях, когда увидел, на кого показала подруга. - Почему?.. - Ларс недоверчиво глядел в экран.       Артисты получили множество подарков от фанатов сегодня, когда станцевали заключительный танец тура, но букет, подаренный Ларсу от таинственного поклонника с инициалами L.U., произвел сильное впечатление на всех, кто его увидел. Это был огромный набор из белоснежных, свежих и душистых голландских роз с вкраплениями темно-бордовых бутонов поменьше, подвязанный нежно-голубой атласной лентой с прикрепленной к ней запиской: “Пленительный танец. Как бы мне хотелось выпить с Вами бокал вина”. Подобный жест забавлял и восхищал одновременно, в нем было тонкое очарование классики, с теплой толикой театральности, и все это отлично вписалось в прощальный вечер, в поклоны на сцене, залитой торжественным белым светом, в празднование с шампанским, в последнюю - яркую, жизнелюбивую, совсем немного безумную - прогулку по незнакомым улицам.       Саманта развернула экран телефона, чтобы Чонгук смог заснять человека, на которого она указала. - Он выглядит как аристократ, - сказала она с улыбкой. - И что это значит? - Ларс не унимался. - Ценитель романтики. - С чего ты взяла? - У него рубашка с кружевом, Ларс. - И часы на цепочке, - добавил Чимин. - Ну и что. - Он смотрит на тебя влюбленными глазами. - Он смотрел на тебя постоянно. - Чимин по-лисьи ему улыбнулся. - Я видел. - Как ты мог видеть… С чего вы вообще взяли, что это мужчина? - Ларс тоже начал улыбаться - силы, поддерживающие в нем холодную отстраненность, исчезали. Чонгук долгое время с удовольствием наблюдал за переменой в его настроении и фиксировал ее на камеру, утешаясь, что хотя бы с этим человеком получилось обосновать свой профессионализм, но после третьей бутылки шампанского взгляд его все чаще, невольно, неуклонно, смещался к Чимину. - Потому что все букеты от женщин стоят в моем номере, - авторитетно заявила Саманта. Ее пальцы медленно расчесывали дымчато-белые волосы друга - это было настолько привычно для нее, что она, казалось, вовсе не замечала.       Ларс лишь хмыкнул; он уже мечтательно глядел куда-то в потолок, навалившись на подушку и потягивая остатки шампанского прямо из горлышка. - Ты не можешь это отрицать, - констатировала Саманта. - Это невозможно отрицать. - Невозможно, - согласился Чимин. - Ладно, допустим. Но это все равно не доказывает, что LU - именно этот парень. - Это не инициалы. - Ну, тогда это глупо, - усмехнулся Ларс. - Это очень глупо. - Саманта рассмеялась вместе с Чимином.       Чонгук отложил камеру, решив, что продолжать съемку уже не имеет смысла. Все они были пьяными и почти полностью растратили те крохи энергии, что оставались у них после прогулки. С каждой минутой спать хотелось все сильнее.       Чонгук бросил очередной взгляд на Чимина, который, прикрыв глаза, наслаждался поглаживаниями подруги, и почувствовал глухую, далекую легкость, настолько далекую, что она казалась воображаемой. С их первого настоящего поцелуя прошло больше двух месяцев, и с тех пор никаких подвижек в отношениях не было. По многим причинам: они были связаны работой, у них было мало времени, они оба под конец дня всегда были чудовищно измотаны, чтобы говорить о каких бы то ни было чувствах, и, пожалуй, самое главное - Чимину было страшно. Он рассказал о своем прошлом совсем немного, отрывки, но этого хватило, чтобы Чонгука захлестнуло глубокое, мрачное чувство безнадежности.       Долгими ночами, при свете настольной лампы, с горечью осознавая, что и в этот раз заснуть не получится, он думал, способен ли сделать для Чимина хоть что-то. Он хотел, чтобы Чимину стало лучше, и отчасти понимал, что в этом аспекте совершенно для него бесполезен; даже если сделает невозможное и станет тем самым идеальным принцем из романтических сказок, даже если посвятит ему всю свою жизнь, поддавшись маниакальным порывам и отвергнув себя как личность. Он думал о нем посреди странного антуража нелепых идей и чувствовал, как внутри снова разгорается тот самый костер, подпитываясь одиночеством и любовью, которой не позволялось выходить наружу - которой вообще ничего не позволялось, - но теперь пламя было тихим, мягким. Потому что теперь, хоть и через раз, Чимин приходил к нему в номер, и они вместе смотрели Adventure time, лежа в обнимку на кровати.       Совершенно фантастические вечера-ночи, когда он мог прикасаться к нему, массажировать его тело, шептать на ухо какие-нибудь глупости, даже иногда целовать. Самые обыкновенные вещи, привычные для других, привычные и для него самого в прошлом, но по какой-то причине, с Чимином, накрывающие его необъяснимым счастьем. Это счастье плескалось у его ног, теплые пенистые волны окружали его плотным спокойствием, в котором страхи умирали, и он мог даже закрыть глаза, не боясь, что кто-нибудь набросится на него из бесконтрольной темноты.       Он продолжал смотреть на Чимина, и, наконец, Чимин посмотрел в ответ. Он улыбнулся, его блестящие от удовольствия глаза скрылись за веками, превратившись в две темные линии с обворожительным изгибом. - Я пойду спать. - Ларс с трудом поднялся с кровати, и его тут же повело в сторону. - Как же ты напился… - Саманта прилегла на подушку и стала с интересом наблюдать за безуспешными попытками Ларса сориентироваться в пространстве. - Чонгук, сними его для мистера Love You. - Ах, нет-нет. - Чимин шутливо замахал рукой перед Чонгуком, который и так не собирался ничего делать. - Совсем скоро он встретится с ним за бокалом вина, и мистер сам все увидит.       Саманта рассмеялась, а Ларс, сдавшись, повалился обратно на кровать. - Пойдем. - Шатаясь, пьяный и сонный, Чимин подошел к другу и притянул его к себе за руки. - Я провожу тебя.       Они покинули комнату, и Чонгук с Самантой внезапно, неподготовленно остались наедине. Чонгук взглянул на девушку, которая, потянувшись, разлеглась на кровати звездой и закрыла глаза. Ему показалось, что она вот-вот заснет, и он уже приготовился складывать камеру, как девушка вдруг произнесла удивительно трезвым голосом: - Джэй-Кей. Давай поговорим?       Начало напрягло: он знал, что это будет за разговор. Он и сам давно хотел его начать, но страх каждый раз вынуждал оттягивать эту минуту. Этот страх был совершенно безосновательным, ведь слова Саманты, конечно, никак не могли стать приговором, и все же его мучила уверенность, что от ее мнения зависит слишком многое. Чимин прислушается к ней куда охотнее, чем даже к самому себе. Едва ли он прислушивается к себе хоть в чем-то - он слишком сильно себя отторгает, ненавидит. - Хорошо.       Приятная легкая дезориентация после шампанского исчезала, точно испарялась прямо с поверхности его тела. Номер обретал прежнюю цельность, свет становился острее, наращивал интенсивность. Он слышал, как сердце гонит кровь по сосудам, как воздух скребет в горле.       Неадекватная реакция... В конце концов, даже если она скажет "нет", его жизнь не закончится. Он не хотел устраивать драму на пустом месте: эти переживания породят множество вредных мыслей. Спустя месяц или год острота этих чувств претерпит регрессию, неизбежно, пики сольются с ровной линией всей его прежней жизни и в этом слиянии навсегда исчезнут из памяти и, оборачиваясь назад впоследствии, он будет знать, что поступил правильно, когда запретил себе чувствовать и анализировать эти чувства. - Мне очень неловко, честно говоря. - Ее пальцы теребили завязки на вороте кофты, но она, глядя в потолок, говорила спокойно и дружественно. - Я не хочу лезть не в свое дело, просто… такая сложилась ситуация. Надеюсь, все нормально? - Все хорошо. - Хорошо... Я очень переживаю за него. Я хотела сказать… Может быть, ты знаешь: он снова резал себя. Два месяца назад.       На Чонгука обрушилась паника - глыба пошла трещинами, уничтожая все смешные заплатки, что он прилепил в пустых попытках починить себя. Он почувствовал, как воздух в легких сбился в кучу и метался от стенки к стенке, не способный найти выход. - Нет… Я не знал.       Фраза "два месяца назад" воткнулась в него ножом. Она крутилась и крутилась в голове, бесновалась как дикий зверь, врезаясь в лед, впиваясь в него острыми зубами, она сталкивала с края, напоминая, с каким единственно возможным событием это могло быть связано: это он виноват, зачем только он попросил? Он сделал ему больно, он ведь предупреждал себя об этом, он пытался остерегаться. Как глупо и безответственно.       Саманта долго молчала, будто ждала реакции, но все, что Чонгук мог дать ей, это безнадежные слезы, сдерживать которые ему удавалось ценой огромных усилий. - Я не обсуждала с ним это, потому что видела, что он справляется сам. Думаю, после этого случая он ничего с собой не делал. - Она тяжело вздохнула и приподнялась на локтях, чтобы посмотреть на Чонгука. - Я тебе уже говорила, что не понимаю тебя и твои поступки. Если честно, ты очень меня беспокоишь. Я не знаю, кто ты такой и что может случится, если вы продолжите, но он этого хочет. - Ты думаешь, я могу спровоцировать новые приступы?       Он хотел услышать это от нее, доказать себе, что не преувеличивает, что он действительно все испортил. - Так или иначе, но да, вероятность есть. - И что ты предлагаешь? - Новый прилив паники. - Не знаю.       В номере стало тихо и тягостно.       Саманта обернулась к окну; она не представляла, что следует предпринять в сложившейся ситуации. Ей никогда не приходилось играть роль чьей-то наставницы в любовных делах, она никогда не общалась с парнями, с которыми Чимин знакомился в клубе. Эти парни приходили и уходили, без обещаний, без долгосрочных намерений, без претензий на чувства. С ними было просто и безопасно - они лишь хотели получить новый опыт с незнакомцем, они были чужими, безликими. А теперь появился Чонгук, который пронзительно напоминал Софьена, и, хотя Саманта осознавала, что подобное сравнение не совсем адекватно реальности, она не могла перестать сопоставлять эти два сценария, так много в них было одинаковых переменных: они оба были красивы, почти ровесники с Чимином, оба были как будто одиноки и желали любви. Софьен тоже был нежным и заботливым - просто Чимина легко заманить лаской. Софьен тоже знал, что у него есть травма, но он не стал с ней считаться, поэтому нет никаких оснований ожидать, что Чонгук не сделает того же. - Ты уверен, что готов к этому всему? - Губы Саманты растянулись в тусклой улыбке смирившегося человека. Ей не за что было ухватиться кроме правды, и она вполне логично решила выдать ему все без прикрас - что-то вроде прививки. - Ты будешь лежать в кровати ночью и думать “правильно ли я поступаю”, “стоило ли мне его целовать тогда”, “вдруг он сейчас режет себя”, “могу ли я ему помочь” и так далее и так далее, и проблема в том, что ты никогда не будешь знать наверняка. Это очень тяжело. Это будут тяжелые отношения.       Чонгук мысленно согласился: он не питал никаких иллюзий относительно их совместного будущего. В отличие от Чимина, он принимал жизнь такой, какой она была: жестокой и по большей части несправедливой. Сказки о любви остались для него сказками, он никогда и не верил, что отыщет какую-то мифическую гармонию в отношениях с кем-то. Жизнь, по его глубокому убеждению, прозаична, и ладно, считал он, пусть так. Даже из прозаичности можно выжать немного сладких капель, если очень захотеть. Пророчество Саманты, безусловно, сбудется: вечные вопросы без малейшего шанса найти ответы, мучительные сомнения, чувство вины за каждый новый приступ, боль, грусть и злость. Их отношения вибрировали, колебались как водная гладь под порывами ветра, и они, вероятно, останутся таковыми - они никогда не достигнут желанных берегов, не выплеснутся на пологий, статичный, понятный и постоянный пляж, не разобьются о скалы. Они будут метаться в штормах или лениво качаться на хрустальных волнах без возможности заплыть однажды в какую-нибудь мирную бухту. Совершенно непредсказуемое движение, настоящий хаос для современной расчетливой жизни, но этот хаос, тем не менее, уравновешивается. - Мне хорошо с ним, - ответил Чонгук искренностью на искренность. - Пока что. - … я ведь обо всем знаю. - Ты не знаешь и половины. Все в любой момент может стать хуже, а ты не сможешь помочь. - Я никогда и не думал, что действительно смогу. - Но ты ведь этого хочешь? - ... да. - И тебе будет комфортно вот так? Просто наблюдать? - Может, ему будет спокойнее со мной. Вроде как мы нравимся друг другу.       Чонгук, взволнованно мнущийся у тумбочки с опущенной головой, услышал ее смех и смутился. - “Вроде как”… - повторила она. - Это мило. - Я не знаю на самом деле, что он чувствует. - Не надо копать так глубоко, правда. Относись к этому спокойнее. Ты слишком стараешься. - Ты серьезно? - Абсолютно. Ты очень быстро перегоришь, если будешь так переживать. - Чонгук тут же захотел что-то возразить, но Саманта, предвидев его ответ, не стала даже слушать. Она прекрасно знала, что он чувствует, знала, пожалуй, в деталях, она могла бы подробно расписать ход его мыслей от начала до конца. Она сама пыталась ужиться с этой тайной, со страшной реальностью, в которой живет ее друг, в течение нескольких месяцев. Это было непростое и тревожное время, но, в конце концов, неутихающая буря вины, обиды на всех подряд (и в особенности - на Чимина), бессилия и вездесущего чувства “ненормальности” потрепала ее настолько, что она решилась оставить свое бессмысленное сражение. Она тоже когда-то очень хотела поступить правильно. - Чонгук. Это нормально - чувствовать потребность его защищать. С такими, как он, превращаешься в какого-то "благородного рыцаря” и... постоянно злишься. Постоянно думаешь “да какого же черта?!”. А потом злишься на него. Очень сильно. Ведь он как будто вообще не пытается себе помочь. И это тоже нормальные эмоции. Но не надо его ни к чему принуждать, даже если кажется, что ты хочешь как лучше. Даже если объективно так и есть. Чимин нашел точку равновесия, не надо в это вмешиваться. Не надо с ним говорить, если он не хочет. Эта точка может исчезнуть совершенно внезапно, ты ведь сам уже понял, но у него больше ничего нет. И ты не сможешь это изменить, так что… не нужно рыцарствовать лишний раз. Мы с Кристианом уже наступали на эти грабли. Поверь, ничего хорошего не вышло. - ... и что тогда ты предлагаешь? - Чонгук снова почувствовал, как его комкают словно лист бумаги. Он не ждал от нее поддержки, но и такой безнадежности - тоже. Он ей не верил, кровь в жилах кипела от несогласия, но он, вопреки эмоциям, осознавал: он раздражен, потому что все, что она произнесла, от первого и до последнего слова, было правдой, которую он не желал принимать. - Просто быть с ним?.. Я не знаю. Я знаю, чего делать точно не стоит. - Хм... - он раздраженно фыркнул. - Извини, но я должна была об этом сказать. - Хм. - Чонгук отвернулся к окну и нахмурился. Он ведь будет рядом. Будет наблюдать за ним, слышать его голос, обнимать, вставать спозаранку, чтобы приготовить для него завтрак. Разве это ни на что не повлияет? Разве Чимин обречен резать себя до конца жизни? Обречен быть несчастным? Если Чимин так твердо в это верит, это не значит, что Чонгук тоже должен...       Девушка мягко добавила спустя время, когда Чонгук так ничего и не сказал: - Если будут какие-то проблемы… всегда можешь обращаться. - Ладно. - Нет, правда. Я всегда тебя выслушаю. - Хорошо. Спасибо.       Чонгук ощутил острую необходимость остаться наедине и подумать обо всех пунктах этого разговора, провести холодный, беспристрастный анализ до того, как в нем накопится взрывоопасная смесь эмоций. Он собрал камеру, осмотрелся в поисках забытых вещей, а когда приготовился выйти, дверь открылась, и на пороге появился Чимин, и вся его решимость провести остаток вечера в одиночестве мгновенно испарилась. И раздражение из-за разговора. И тоска, что поселилась глубоко внутри. - Он уснул, - объявил Чимин обоим и посмотрел на Чонгука. - Уже уходишь? - Да. Мне надо... - Он не придумал, как закончить фразу, и нерешительно и просяще посмотрел в глаза напротив. - Ну, тогда пойдем? - Чимин внезапно перешел на корейский, на что девушка с шуточным упреком попросила его повторить сказанное, и когда он повторил на том же корейском, она бросила в него подушку. - Не смей так делать.       Чимин тихо и нежно засмеялся, а у Чонгука запорхали бабочки в животе. - Спокойной ночи! - сказал Чимин, бросив ей подушку обратно, и открыл дверь, приглашая Чонгука последовать за ним. - Приятных снов. - Саманта нарисовала рукой в воздухе что-то неясное в знак прощания и легла обратно.       Они вышли в хорошо освещенный коридор, выстланный красивым молочным паркетом. - Хочешь, я останусь с тобой сегодня? - Чимин все еще держал руки сложенными на груди, и в каждом его действии чувствовалась зажатость, если не испуг. Чонгук не мог понять, хороший это знак или нет, но его голос был ласковый, и он улыбнулся. - Ты уже собрал вещи? - Почти все. - Хорошо.       Они направились к номеру Чонгука. - Мне кажется, ты спишь лучше, когда кто-то рядом с тобой, - вдруг произнес Чимин, глядя себе под ноги. - Да?.. - Чонгук тревожно сглотнул. Ему было стыдно рассказывать об этом, и особенно стыдно - сейчас, когда он постепенно узнавал ужасные подробности из жизни Чимина. На фоне этой жестокости “проблема” Чонгука значительно блекла, она превратилась уже в тупую шутку, которую он просто слишком болезненно воспринял.       Чимин, будто почуяв что-то нехорошее, взял его за руку. - Все в порядке? - Он выглядел смущенным. Он все еще волновался, но всячески пытался - через страх, через защитную робость - пытался заботиться. Каково ему проделывать это в третий раз, после двух жутких попыток? Чонгука это тронуло. Он крепко сжал в ответ его маленькие пальцы. - Да… Мне спокойнее с тобой. - Я рад это слышать. - Он улыбался, но улыбался в пол, потому что боялся показать свою радость.       Наедине с Чонгуком он становился теперь, с того самого поцелуя в номере, стеснительным и напряженным, поскольку прошлое научило его всегда быть начеку, быть тихим и послушным, следить за каждым своим шагом, чтобы не расстроить партнера, не вызвать отвращение. Прошло еще слишком мало времени, чтобы он убедился: с Чонгуком безопасно.