Я хочу быть рядом с тобой

      За окнами лил октябрьский дождь. Глухой стук капель, рассекающих вечерний сумрак улиц, заполнял тишину спальни в квартире Чимина. Тишина была непривычной для их вечеров, натянутой и вибрирующей, как струна. Она стискивала сердце. Она стягивала, сдавливала Чимина, сидящего на кровати, вынуждала его заламывать пальцы от беспокойства. Он думал о своем недавнем решении, он в страхе пересчитывал вещи, которые Чонгук, сидя на корточках перед комодом, вытаскивал из чемодана, и понимал, что они скоро закончатся - эти вещи, и дело, которым Чонгук занят, - и тогда нужно будет встать, подойти и предложить ему, а потом заткнуться и делать то, что требуется, и сделать это хорошо. Он чувствовал, как начинают дрожать руки, как перестает хватать воздуха. Он к этому готовился, продумал все на несколько шагов вперед, он пытался удерживать в памяти все то теплое и приятное, что ассоциировалось с Чонгуком теперь, он, ощущая, как цунами панической атаки уже несется в сторону его берегов, отчаянно пытался найти ту самую верную причину, что могла бы удержать его на месте надежным якорем, что могла бы за секунду, магически, исправить все это. Исправить его.       Чонгук вернулся из Кореи сегодня утром, спустя четыре невыносимо долгих месяца, согласившись поработать временной заменой оператора-монтажера у начинающей айдол-группы. Он не хотел уезжать, он долго и упорно искал варианты, которые могли бы позволить ему остаться в городе, но тщетно. И первое столь длительное расставание с Чимином далось ему непросто. Он готов был поклясться, что ни по кому не скучал так сильно, и когда он увидел Чимина в аэропорту, в черной маске и шапке, натянутой чуть ли не на глаза, чтобы остаться незамеченным для случайных фанатов, он готов был расплакаться от захлестнувшей его радости. Он сразу же поехал к нему, следуя их недавнему решению начать практиковать совместную жизнь, принял душ и лег спать после того, как Чимин ушел на репетицию. Проснулся он в прекрасном настроении в 6:30 вечера, приготовил им обоим сытный ужин с продуктами, привезенными из Кореи, и начал разбирать чемодан. Чувство эйфории все еще не покидало его, все еще металось по телу и будоражило, он нежно улыбался сам себе, вспоминая, как сегодня утром Чимин красился у зеркала и рассказывал ему про девушку Саманты, - Чимин, которого теперь можно обнять, которого он снова может видеть 24 часа в сутки.       Он не чувствовал напряжения - его счастье от встречи было слишком масштабным, слишком оно его окрыляло. Он достал со дна чемодана серую толстовку, повесил ее на плечики в шкаф. Он не услышал шаги позади, и неожиданное объятие приятно его удивило. Он хотел было развернуться и обнять в ответ, но тут на его шею опустились мягкие губы. - М-м…       Губы оставили пару поцелуев, а затем кожи коснулся горячий и влажный язык. Сердце заторопилось. Он глубоко, прерывисто вздохнул, чувствуя, как краснеют щеки, как нарастающее возбуждение тягучим жаром растекается по телу. Подобные ласки в их отношениях были на границе, за которую они не переступали, хотя, говоря откровенно, Чонгук думал об этом чаще, чем следовало. Он хотел за эту границу отчаянно, он жаждал этого решающего, почти запретного шага, после которого - сплошная манящая неизвестность и, наверное, удовольствие. Но это были мгновения, мимолетные искры фантазии, яркие и спасительно хрупкие, разлетающиеся по ветру будней воздушным пухом. Он быстро о них забывал. Это ведь всего лишь секс, и он не привык видеть в нем абсолютную цель отношений, он не был охвачен идеей “слиться в единое целое”. Он просто чувствовал, что его с Чимином связывает нечто более крепкое, бестелесное, о чем многие пишут, рассказывая о любви, но что встречается в жизни лишь по большой удаче. Как-то им удается понимать друг друга в самых тонких аспектах любых вопросов, они будто синхронизированы на метафизическом уровне. Это ценно, это… чарует. Кажется, Чимин - тот самый. Не важно, на сколь долгое время - он уже знает, что время с Чимином будет самым счастливым в его жизни, даже если у них не будет секса, даже если он будет изнывать от желания временами, все равно это лишь мгновения, вспыхивающие и исчезающие, а Чимин остается.       Распаленные губы скользили по его шее, посасывали кожу. Чонгук не знал, что предпринять. Он развернулся к Чимину, чтобы взглянуть на него, прочитать по его глазам, что с ним такое, но не успел даже сфокусироваться - Чимин тут же впился губами в его губы. Очень странный, тревожный порыв… Внезапный поцелуй кричал, в нем читался режущий ужас. Его руки торопливо, в такой же панике, проникли под рубашку Чонгука, пощупали, погладили живот и сорвались вниз, к нижнему белью, прямо под резинку.       Чонгук отстранился. - Что такое? - спросил он полушепотом, в беспокойной растерянности. - Что?.. - Чимин притворился, что не понимает. Он отвел глаза, а ладони, прижатые до этой секунды к бедрам Чонгука, выжидающе замерли. - Все в порядке? - Чонгук ласково пригладил пальцами выбившиеся прядки его волос. Пальцы все еще немного дрожали от сладостно желанного избытка прикосновений. - Я хотел… я подумал… ты ведь хочешь? - Чимин говорил медленно, старательно выравнивая интонацию, чтобы скрыть беспокойство в голосе. Он не мог позволить Чонгуку заметить, как ему страшно.       Но Чонгук не нуждался в подсказках. Жар сорвало с него точно вуаль - и вот он снова трезвый и вдумчивый и видит предельно отчетливо. Видит тревогу.       Он взял в ладони его лицо, приподнял к себе и увидел, как увлажнились и блестят его грустные глаза. - Я не уверен, Чимин-и… - сказал он, подумав пару секунд. - Давай не сегодня.       Маленькие пальцы выскользнули из-под резинки. - Почему? - Спросил он и застыл - не двигался, не дышал - вслушивался, чтобы успеть уловить оттенки каждой эмоций, которую Чонгук испытывает, чтобы распознать любой намек на сожаление или разочарование, чтобы понять: Чонгук просто сдерживает себя, потому что сомневается в готовности Чимина.       Но ведь он правда готов?..       На самом деле, это не имеет значения. Он должен быть готов, потому что время уже пришло. Оно, вообще-то, пришло уже давно. Они называют себя парой уже полгода, а у них все еще ничего не было. Когда Чонгук собирался в Корею работать, Чимин ощутил нечто сродни эйфории, ведь у него появилось целых четыре месяца "отсрочки", и он начал ненавидеть себя за эту больную, отчаянную радость. Он резал себя. Регулярно с третьей недели его отъезда, но не сильно, не часто - держал это под условным контролем. А когда до возвращения оставалось меньше недели, мучительная радость сменилась куда более мучительным ужасом. Не столько потому, что придется заставить себя заняться сексом, сколько потому, что Чонгук, возможно, решит порвать с ним после этой поездки. Ведь это ненормально - встречаться с кем-то и не иметь близости. И в Корее, в далекой, но родной и понятной, - где-то там, на улицах, где мимо проходят многочисленные люди, мужчины и женщины, самые обычные, красивые, интересные люди, такие, каких он любит, загадочные, со своими историями, - вот среди них Чонгук вдруг подумает: целых четыре месяца вдалеке, а ничего не изменилось. И почувствует скребущую тоску, и поймет, что, наверное, хватит. Их отношения холодные, далекие, они ему не подходят. Он подумает об этом - случайно, внезапно - оглянется назад и ужаснется. А потом скажет “хватит”. Именно это слово. С усталостью и раздражением, утомленный инертным Чимином и ожиданием, которому все никак не приходит конец. Скажет через пять дней. Четыре дня... три дня, два… один день.       Но в аэропорту Чонгук улыбался, когда обнимал его. Так крепко, с такой ненасытной необходимостью… Поэтому Чимин решился. Он должен.       Он отказал себе в любой дискуссии на эту тему - нечего здесь обсуждать больше. Ему просто нужно успокоится и сделать все правильно. Не чувствовать по крайней мере полчаса - с этим он точно способен справиться. Времени больше нет, его ухода… Чимин, наверное, не сможет пережить. Глупо так говорить, он это знает… но также он знает, что тело нельзя резать бесконечно долго.       Все снова не так, все глупо и по-дурацки, как всегда и случалось в его жизни… Чонгук предлагает ему: - Давай просто полежим вместе. Я пообнимаю тебя. Я хочу чего-то такого. - Расстроенный голос?. Нет, кажется… Но он может и притвориться.       Чимин сник. Облегчение, которое он почувствовал после этих слов, не принесло ему удовлетворения, потому что содержало в себе слишком много давней и неиссякаемой печали, вросшей уже в самый фундамент его жизни. А было ли когда-то по-другому?.. Если Чимину становится легче, значит, кому-то рядом с Чимином становится тяжелее. - Все правда в порядке, - тихо заверил Чимин, комкая в руках складки его рубашки. - Мы можем это сделать.       Но Чонгук не соглашался: - Я думаю, еще рано. - Рано?.. - Да. - Руки Чонгука легли на его плечи и принялись нежно, легонько массировать их. Чонгук полюбил массаж, когда они начали жить вместе. Массаж - это безопасный способ приласкать его, расслабить и понежить в своих руках. Чонгук по-настоящему увлекся этим: читал статьи о разных техниках, тренировался на Ларсе и Саманте, даже купил несколько ароматических масел. Он готов многое сделать для Чимина - это давно уже не обычная влюбленность, это сильнее, серьезнее. Может быть, он просто повзрослел. Он хочет найти постоянную работу и однажды, когда в его жизни наметится стабильность, хочет создать с ним семью. Нормально ли думать об этом в свои двадцать четыре? Но он правда этого хочет, и это не мимолетный порыв. С Чимином он становится лучшим человеком - ответственным, терпеливым, заботливым... теплым. Ему кажется, этого хватает сполна. - Я не понимаю. - Будет лучше, если сначала ты поговоришь об этом с Элис.       Чимин напрягся, когда услышал ее имя.       Элис была психотерапевткой, которую Чонгук нашел для него перед отъездом. Чудесная женщина за сорок с успешной двадцатилетней практикой, отличная специалистка, она быстро поладила с обаятельным Чимином. Они много говорили на самые разные “безопасные” темы, чтобы получше узнать друг друга, притереться, она позволяла Чимину открываться в том темпе, который он сам установил для себя, не торопила и по-настоящему умела слушать. Чимину было комфортно разговаривать с ней, но тему секса он всегда обходил стороной. Он не мог заставить себя облечь в слова эти страхи; ему казалось, стоит лишь раз упомянуть о них, как они мгновенно выползут на поверхность, обретут плоть, наполнятся кровью. И все закончится между ним и Чонгуком - быстро, один-единственный хлопок - их удивительный мир лопнет…       Элис знала, что он режет себя, но никогда напрямую не спрашивала о причинах. Поэтому, наверное, он и продолжал к ней ходить. Даже когда Чонгук уехал в Корею. Он знал, что она не станет допытываться. Он признался ей однажды:       “Я не уверен, что Чонгуку со мной приятно…”.       “Он говорил тебе об этом?”.       “Нет, но… о таком ведь обычно не говорят”.       “Ты не уверен в его чувствах?”       “Чувства появляются и пропадают”       “Для этого нужна причина”       “...наверное”       “Думаешь, она есть?”       “Близость”       “Вы отдаляетесь?”       “Я не знаю… я не даю ему достаточной близости”, - здесь он судорожно сглотнул, уже заранее пожалев, что заговорил об этом. Однако Элис, к его удивлению, не стала ничего уточнять. Она ответила:       “Близость может быть очень разной. Ты сказал мне недавно…” - она перелистнула назад пару исписанных страниц своей зеленой А4-тетради, - “...сказал, что когда Чонгук покачивается из стороны в сторону, это значит, что он хочет к тебе прикоснуться, и в этих случаях ты всегда приближаешься к камере, чтобы хоть как-то помочь ему справиться с тоской. Разве такое нельзя назвать близостью?”.       “Он хочет другой близости…” - Он все еще боялся продолжать, но то, с какой осторожностью сама Элис ходила вокруг этой незримо очерченной линии, придало ему смелости. Он почему-то поверил, что Элис не назовет по имени его кошмар, не позволит ему ожить.       “И ты не можешь ее дать?” - спросила она, действительно даже не попытавшись детализировать эту “близость”, и взгляд ее - очень чуткий, очень напряженный - застыл на Чимине.       “Нет…”       “Тебе страшно?”       “Да”       “А что Чонгук об этом думает?”       “Я не знаю… мы не говорили… он просто… он ждет”.       “Он не давал тебе повода думать, что это для него необходимо?”.       “Нет… Ему как будто без разницы”.       “И тебе сложно в это поверить?”.       “Да. Я не верю”.       “Ты не смог бы поверить, даже если бы он сам сказал тебе это?”.       “...я не знаю. Он не хочет, чтобы я винил себя. Только поэтому он ничего не говорит”.       “А ты считаешь себя виноватым?”.       “Да. Конечно, я виноват”       “Ты намеренно лишаешь его близости?”       “Да…”       “И ты мог бы в любой день запросто дать ему эту близость?”       Слово “запросто” поставило Чимина в тупик.       “Или есть что-то, что мешает тебе?” - осторожно предположила Элис.       “...мне кажется, я могу это сделать,” - произнес Чимин с сильным сомнением.       “Но тебя останавливает что-то” - Это прозвучало скорее как утверждение, а не вопрос. И в тот же момент Чимин сам как будто перестал сомневаться - да, его останавливает.       “Мне страшно”, - сказал он, глядя в пол, отгоняя воспоминания, пытаясь уцепиться хоть за что-то: за древесные линии на паркете, за свое скомканное дыхание, за свежесть весеннего воздуха, льющегося в кабинет сквозь полуприкрытое окно. Хоть за что-то, лишь бы не оказаться снова на кладбище своей юности, где скопилось столько недобрых призраков.       А Элис продолжила:       “Ты уже был близок с кем-то однажды?”       “Да”.       “И у тебя остались нехорошие воспоминания”. - Она совсем перестала задавать вопросы, как будто обо всем знала заранее. От ее уверенности Чимин почувствовал себя легче.       “Да...”       “Тебе кажется, с тобой что-то не так”       “Мне не кажется - я это знаю”.       “Со слов другого человека”       “Мы ведь не можем взглянуть на себя со стороны”       “Люди склонны ошибаться”       “И как тогда узнать правду?”       "Как думаешь, можно ли верить людям, если из-за их слов ты чувствуешь себя несчастным?”       “Но они могут быть правы”       “Может ли их правда быть абсолютной?”       “Что это значит?”       “Если они так считают, это означает, что другие будут считать так же?”       “...кто-то точно будет”       “Но не все?”       “Наверное, нет…”       “Так почему бы Чонгуку не оказаться тем, кто считает иначе?”       Чимин задумался.       “Я сейчас… обсуждаю это с тобой, и… я… не знаю, как объяснить”       “Ничего страшного, Чимин. Говори все, что приходит в голову”       “Эм… тот факт, что я здесь, и что я думаю обо всем этом вместо того, чтобы сделать что-то… Мне кажется… я просто чувствую, что это уже делает меня ненормальным. Я, то есть… Даже если я не был им, я уже стал”       “Я тебя поняла,” - Элис нахмурилась и сделала краткую запись в тетради. - “Тебе не кажется, что ты слишком строг к себе?”       “Нет… То есть, это же не просто мнение...”       “Ты считаешь себя ненормальным, потому что тебе нужна психотерапия?”       “В такой формулировке это звучит глупо” - Чимин смущенно усмехнулся.       “Все еще так считаешь?”       “Это не совсем то”       “Можешь мне объяснить?”       “Я создаю ему проблемы всем этим… Он хочет нормальных отношений. Кто хочет вот такое?..”       “И все же он никогда не говорил тебе этого”       “Это беспокоит меня, потому что… когда мы только познакомились, мне кажется, он видел меня другим. Он… ему понравился другой. Не я”       “А каким ты был тогда?”       “Кажется, я проявлял больше интереса. Больше инициативы. А сейчас я ничего не могу. Когда я думаю, как все это выглядит со стороны… мне становится неприятно… и ему тоже. Я пассивный. Пассивные люди не могут нравиться”       “И опять-таки, все, что ты сказал - только твои мысли. Чонгук этого не говорил”       “Да, он не говорил, но…”       Но он точно, совершенно точно так думает - Чимин готов был поклясться чем угодно. Он просто ждет, когда Чимин оттает и придет хоть в какое-то в движение. Он ждет. Терпеливо. У Чимина в голове беспрерывно тикали часы, с упадническим старанием отсчитывая время до момента икс - момента, когда его терпение лопнет. Когда ожидание станет слишком трудным, покажется бесполезным.       Он приедет спустя четыре месяца. Он сильно скучал по нему. И если он не получит “вознаграждение” за свое ожидание, то часы остановятся, из маленькой дверцы вылетит металлическая кукушка с криками “он устал! он устал!” и всему настанет конец. Элис не переубедила его - да она и не пыталась. Она задавала ему правильные вопросы, такие вопросы, которые погружали в сомнения, но, в конечном счете, приходя домой, открывая переписку и отправляя ему сообщение, он выпадал из любой нерешительности, если ответ не приходил в течение десяти минут. Но Чонгук ведь работает, у Чонгука - середина дня, он занят и не может подойти к телефону. Нет, дело не в этом, не стоит себя обманывать. Кажется, до этого не было ни одного случая, когда он не отвечал так долго. Хотя, нет, не кажется. Точно не было ни одного. А сегодня это случилось. Сегодня он принял решение. Он устал. Все. Он не напишет. Он забывает о тебе.       Эти вечера выматывали его, он ломался и ломался, и уже глубокой ночью, сидя в ванной с пустыми глазами, изрезанный, измученный, представлял, как подойдет к нему в день прилета, поцелует и начнет раздевать. Отведет на кровать, ляжет и расслабится, а Чонгук продолжит так, как ему хочется. Да, вот так все и случится - должно случиться. И стук часов, удерживающих его в плену, оборвется - хотя бы на одну минуту, прежде чем начать каторжный отсчет заново. Он так не хочет его потерять... - Чимин-и? - Чонгук все еще массировал ему плечи и ждал отклика.       Чимин молчал. Печаль продолжала заливаться в его грудь, просачивалась по каплям в легкие и мешала дышать. Имеет ли он вообще право дышать? Он не справился. Часы ведь остановились, и кукушка готовится вылететь. - Ты говорил с ней? - Нет… - Я хочу, чтобы ты поговорил. - Когда?.. - Когда будешь готов. - … сколько у меня времени? - Хэй… - Чонгук притянул его к себе. От него веяло жаром, Чонгук всегда был горячим, в его теле бурлила энергия, хотя нрав он имел робкий и тихий - такое интересное сочетание. Вкупе с вечным ароматом кондиционера для белья, который он обожает, картина выходила уж больно домашней. Чимин, по крайней мере, находил в ней уют и успокоение. Он любил ласки, любил, когда его обнимали, на самом деле… Все это исчезло так быстро, от одного лишь движения, от одного лишь презрительного шага назад... Он чувствовал себя невыразимо бессильным, беззащитным, одиноким, когда думал о подобных вещах. Он обвил руками талию Чонгука и прикрыл глаза, проникаясь его жаром, запахами и спокойствием. И только в тот момент, в ту секунду он и сам понял, как сильно скучал по нему. Он прижался сильнее, изо всех сил пытаясь не плакать. - У нас с тобой нет никакого счетчика.       Чимин тяжело вздохнул на его плече: - Ты разве не устал? - От чего? - От меня.       Чонгук мог пошутить что-нибудь. Это было в его духе - отшучиваться от серьезных вопросов. Но с Чимином нужно говорить о своих чувствах, для Чимина это решает слишком многое. - Я не устал от тебя, - сказал он без тени сомнения. - Я совсем другой… - Другой? - Когда мы познакомились, я был не такой. - Ты был милый, красивый, интересный. Потрясающе танцевал. Ничего не изменилось. - Ты ведь понял, о чем я… - Ты не был другим. Ты всегда был собой. Просто… не показывался. - Я не показывался, потому что я - вот такой. - Какой? - Вот такой… жалкий. - Нет, ни в коем случае. Ты прекрасный. - … - Знаешь… я хотел организовать небольшую выставку... - вдруг произнес Чонгук после некоторого замешательства, вычерчивая пальцами спирали и кружочки на его спине. Его голос стал очень тихим - он волновался. - Вернее, я хочу. Все еще. - Выставку? - С твоими фотографиями. - Что?.. - В Корее. Если ты не против. - ... - Когда-нибудь… Может, в следующем году. - Ты серьезно? - Чимин разорвал объятия и - почти шокированный - взглянул на Чонгука. - Я серьезно. - Для чего? - Я ведь фотограф, мне положено, - ответил Чонгук с робкой улыбкой. - Я смотрел фотографии с тобой, когда был в Корее, и у меня вдруг возникла такая идея. Просто... мне хочется этим поделиться. Ты потрясающий.       Чимин в смущении отвел взгляд и сложил руки на груди. - Я хотел попробовать концепцию танца. Сделать фотографии, когда ты танцуешь или разогреваешься. У меня пока нет конкретных поз, но… я сделал пару набросков. То, что пришло в голову. Если ты захочешь. Я хотел показать тебе утром. - Да, конечно, я хочу. - Правда? - Да...       Чимин опустил голову. Он не мог понять, что за чувство поселилось внутри него; ему вдруг ужасно захотелось прилечь. Он дошел до кровати, лег на бок, лицом к прикроватной тумбочке. Через мгновение почувствовал, как матрас просел сзади и рука мягко коснулась его плеча. - Все хорошо?       Чонгук уткнулся носом ему в шею, и Чимин вздрогнул: - Щекотно… - Он лежал и смотрел на тумбочку, на потертый корешок книги, где угловатым черным шрифтом было выведено простенькое название: "Жизнь с психической травмой". Чонгук ее читал - здесь обычно была его половина кровати. Он купил ее еще перед отъездом и читал по вечерам. Так трогательно вдумчиво, сосредоточенно. Даже периодически выписывал что-то в блокнот - наверное, какие-то советы или разъяснения. Он хотел лучше понимать своего партнера, да и в целом хотел разбираться в теме, потому что ему было стыдно, встречаясь с Чимином, не знать деталей. Чимин вздохнул, глядя на розовые ушки кота-закладки, выглядывающие из-за страниц почти в самом конце. Книга скоро будет прочитана. Разве это интересное чтиво?.. Кому вообще хочется заниматься подобным? Люди любят простую и легкую жизнь. Радостную. А Чимин, кажется, существует, чтобы все усложнять. И да, да, он не спрашивал Чонгука, но разве это не один из базовых законов жизни - стремиться к легкости? Один из законов человеческой природы уж точно. Чимин вздохнул еще раз, отгоняя слезы, не позволяя себе расслабиться перед ним вот так, перед этой почти прочитанной книгой, перед жертвами, которые Чонгук приносит. - Прости… я просто как… - еще один долгий, насильственный вздох, - … как сломанная игрушка. Которая издает звуки, когда не должна. Прости.       Рука ласково поглаживала его плечо. Чонгук редко, очень редко к нему прикасался, потому что, наверное, боялся. И это глупо. Чимин виноват в этой глупости. Чимин молчит. А Чонгук, как ни печально, не умеет читать мысли. И он слишком хороший, чтобы предполагать и действовать наудачу. - Чимин-и… - Он вздохнул, и Чимину стало стыдно за себя. Ну что он, не мог промолчать? Он рефлекторно прижал руки к груди, и тут его самообладание рухнуло. Он разрыдался. - Что такое?..       Чимин перевернулся на другой бок и уткнулся головой в его грудь, не в силах прекратить плакать. - Поговори со мной, - попросил Чонгук. - Пожалуйста. - Я так боялся... - прошептал Чимин после долгой паузы, всхлипывая, дрожащими губами, - что ты меня бросишь...       Чонгук даже зажмурил глаза на секунду - он знал, что это случится. Он еще в Корее почувствовал неладное, он вроде бы готовился к этому, но увидеть его слезы в эту минуту оказалось страшно и больно. И особенно больно было осознать, окончательно убедиться, что он себя резал все эти месяцы, ведь у него не было никаких других способов облегчить свою ужасную внутреннюю боль. Он сам превратил сеансы с Элис в бесполезные разговоры о фильмах и погоде, он все еще боится с ней говорить, и Элис прекрасно это понимает. Но господи, разве она не может помочь ему найти способ?.. Все это слишком медленно, и Чимин всячески способствует этой медлительности, будто и правда не желает себе помогать. Но это непросто, Чонгук понимает. Он не злится, а если и злится иногда, то только на себя, на собственное бессилие. Все, что он может, это быть рядом, и он будет.       Он прижимал его к себе, гладил по спине, ждал, пока Чимин успокоится. А потом они некоторое время просто лежали, слушали, как в окна бьет неутихающий дождь. - У меня даже в мыслях не было уходить от тебя, - произнес Чонгук в его растрепанные волосы, бесцельно прощупывая пальцами его позвоночник, обводя выпирающие лопатки. Он, кажется, похудел… Не такая уж неожиданность, и все же разрывает сердце. Интересно, Чимин хоть немножко ему верит?       Чимин не отвечал. Сказанная Чонгуком фраза закрутилась в его голове, зациклилась, стала фоновым сопровождением к более резкой, шипучей мелодии из тревоги и печального воодушевления. Любое приятное чувство в его прежних отношениях всегда шло рука об руку со страхом, он постоянно ждал наказания за полученное, прочувствованное удовлетворение. Единственным вариантом для него было перманентное состояние напряжения, вечной слежки за собой - это, вроде как, взносы за отношения, одно из его многочисленных обязательств. И он действительно так считал, и в тот момент, лежа на кровати, - тоже, но в объятиях Чонгука, так сладостно близко к его груди, к его теплу, страх совершенно неожиданно исчезал - оставалось лишь восхитительное безвозмездное спокойствие... Он чувствовал теплоту и нежность от касаний, от пальцев, прощупывающих его позвонки, вычерчивающих узоры на коже. Все это окутывало его безмятежностью, потому что что бы ни происходило, какие бы глупости Чимин ни говорил и как бы жестоко ни поступал, эти теплота и нежность от него всегда были неизменны. Будто их вовсе не нужно заслуживать. - Мне так нравится, - снова зашептал Чимин в его шею, прикрыв глаза, - когда ты меня обнимаешь... - Я буду обнимать сколько захочешь. - Чонгук… не нужно так сильно заботиться обо мне. - О чем ты? - Ты ко мне не притрагиваешься… - … - Я… то есть, мне… мне трудно просить об этом. - Ты хочешь больше прикосновений? - Да. - Хорошо, конечно. - Чонгук расчесал ему волосы пальцами, а внутри что-то торжественно вспыхнуло - оповестило о каком-то маленьком, но бесконечно важном достижении. - Спасибо, что сказал мне.       Они лежали долго в тишине. Чонгук гладил его по волосам, по спине. Мягко и бережно, с восторженным наслаждением. Их отношения действительно неописуемо сложные, они требуют от Чонгука в разы больше, чем он давал прежде. Но если уж он решился сравнивать, то должен отметить, что никогда прежде, ни с кем и ни в какой ситуации, он не испытывал столько счастья от простых прикосновений.