Noli me tangere

У Даши ладони крошечные, глаза большие, а сердце бездонно на предмет чужих в нее влюблённостей. Она ненавидит зиму и несправедливые оценки по математике, спит с горящим рядышком крошечным ночником, скупает все милое на вид и бережно хранит в небольшом шкафу в комнате. Ей многие восхищаются, кто-то - терпеть не может, но как факт, Куданова умеет жонглировать чужими сердцами лучше, чем кто-либо в этой Богом забытой школе. У Даши поклонники, учеба и желание жить на уме. Она увлеченно читает произведения, заданные по литературе, много мыслит, но говорит по делу, о своём. О настоящем. Кто-то говорит, что она на свой возраст невероятно скупа и глупа, кто-то, наоборот, хвалит и восхищается сильнее, в любви признаваясь. Кудановой, честно, плевать, - ей никто уже и не сдался. К чему чувства, если все вокруг заняты только собой? Двигаясь по школьному коридору к туалету, она вновь ушла в свои мысли. Настроения сегодня совершенно не было - и юбка не та, и Максим Андреевич опять тройку за контрольную по геометрии поставил, и даже как-то холодно. Отопление словно и не собираются включать, а надо бы... на дворе ведь никак не август, а октябрь уже. Шум, состоящий из голосов учителей и учеников, а также звуков дождя и порывов ветра за окном, очень выматывал. У девушки заболела голова. Честно, она могла бы и не реагировать. Не слушать разговоры, не оборачиваться, не пытаться понять шутку, над которой смеялись десятиклассники, стоящие в конце коридора. Концентрация внимания Кудановой в последнее время оставляла желать лучшего, но отключиться от всего этого гигантского потока информации было просто невозможно, учитывая что многие считали Дашу одной из тех, кто всегда был в курсе всего на свете, особенно того, что касается школы и учеников, непосредственно здесь обитающих. Больше всего в школьных туалетах Куданова ненавидела то, что многие собирались там на своеобразные переговоры, тем самым создавая некомфортную атмосферу и лишнюю суету. В туалете на этаже, где учился класс Даши, собирались целые компании разнообразных девушек, говорили обо всем на свете, много курили, а по углам прятали запрещенные вещества. В мусорной корзине запросто можно было отыскать и окурки, и отрицательные тесты на беременность, и чьи-то волосы. Такому положению дел никто даже не удивлялся - к чему все это, если такая атмосфера царила во всем учебном заведении, а не только в уголках женских туалетов? Прямо за Дашей в туалет вошли две девочки, по возрасту, вероятно, чуть младшее нее самой. Одна из них, высокая и темноволосая, выглядела слегка подавленно - скомкано шагала вслед за подругой, грустным взглядом оценивая пейзаж за окном. Девочка, которая шла рядом, выглядела более жизнерадостно: ее светлые, чуть вьющиеся волосы забавно дрожали от каждого шага, создавая ощущение какой-то особенной воздушности. Она была похожа на маленькое облачко - много смеялась, говорила без умолку о чем-то совершенно другой неинтересном, и даже шла большими шагами, напоминающими прыжки. Как только Куданова закрылась в кабинке, они заметно притихли, но продолжали вести беседу, ушедшую, видимо, в совершенно другое русло. - Я не смогла достать, прости. Брат сказал, что денег не хватило, - девочка задумчиво переступила с ноги на ногу, чуть замялась, и в итоге опустила взгляд в пол. Ее подруга, та самая вечно-веселая девочка, нахмурилась и переменилась в лице. Ее постигло то ли глубоко разочарование, то ли приступ небывалой агрессии, и эти непонятные, чужеродные эмоции вышли на первый план, помешав концентрации на разговоре и на происходящем в целом. - Я постараюсь принести на следующей неделе... - Хорошо, - сдавленно пробормотала она в ответ, отвернувшись и со всей силы сжав руки в кулаки. Тихая девочка замялась еще сильнее, но продолжала молчать. Что можно сказать, когда твоей подруге откровенно плохо, а ты ее очень сильно подвела? Ей даже смотреть на нее стало стыдно: так и стояла, поглядывая то в пол, то в окно. - Только завтра обязательно принеси, пожалуйста.. я уже не могу. - Да, разумеется.. Ты чувствуешь запахи? Брат говорил, что возможно тебе уже нужно переходить на что-то другое. Слизистую носа и рта уничтожишь ведь... - Мне уже плевать, Насть, - честно призналась она и достала из кармана брюк маленький, слегка разбитый в двух местах телефон. - Кажется, у меня зависимость от всего этого.. не получается думать ни о чем, кроме того, как скорее вернуться в это состояние. Наверное, у меня уже нет выбора, кроме как продолжать просить твоего брата доставать эти гребанные дозы. Они переглянулись и на какое-то время притихли. Дальше Куданова просто потеряла нить разговора. В самом деле, все это звучало так страшно.. Две девочки, совсем еще крошечные, обсуждали, как одна из них не сумела достать для другой наркотики. Тот еще мрак. И что самое ужасное, из этого состояла вся их школа и район в целом. Разруха, насилие, наркотики, несчастье и страх... Даша не знала ни одного человека, который мог хотя бы на 60 процентов состоять из чего-то светлого и априори положительного. Все вокруг казались ей странными, гнилыми, местами даже отвратительными. В какой-то момент девушка и вовсе поняла, что даже в парне по имени Серёжа, который всегда был с ней нежен и спокоен, видит скорее опасность, нежели любовь. Что с этим делать? Она вышла из кабинки, когда девочки уже убежали в коридор. На Кудановой не было лица - веки стали тяжелее, будто вот-вот и закроются, а внутри появился какой-то непреодолимый комок эмоций. Ее окутывал страх. Что будет с остальными, если даже детей такого возраста с наркотическими зависимостями очень много? Вдруг она сама когда-то станет зависимой от такого рода вещей? Даша встала напротив раковин, совмещенных с зеркалом, и умылась. Холодная вода изрядно помогла освежиться, так что теперь даже думалось как-то легче. По расписанию у нее оставалось еще два урока, а после них ничего. Соответственно, можно либо пораньше уйти домой, либо провести время с кем-то ещё. У девушки не было каких-то конкретных планов, так что она решила действовать по случаю - кто позовёт, с теми и останется. В следующую секунду ей в Телеграме пришло приглашение погулять от Пешкова. Неожиданно, но приятно. Получается, придется пойти? *** Они с Пешковым встретились сразу после уроков и отправились на последний этаж, дабы лишний раз не попасться на глаза какому-то учителю. Они уже не первый раз встречались здесь, потому что, казалось бы, и удобно, и просто! Что еще нужно? Парочка устроилась прямо на лестнице. Сережа сначала сел чуть поодаль Даши, а потом, увидев что та абсолютно спокойна, пододвинулся поближе. Его спутница была сегодня какая-то отключенная от всего, будто пустая, но непонятно, почему. Даша словно превратилась в полумертвую оболочку самой себя, потеряв свою привычную живость. - Ты устала? - наконец спросил он, предварительно прокашлявшись. Девушка отрицательно покачала головой и тихо вздохнула. Её явно что-то беспокоило. - Что произошло? - В туалете какие-то девочки обсуждали наркотики... Маленькие совсем. - И... И что? - выдержав паузу, спросил Пешков, чем вызвал у Кудановой откровенное негодование. Она долго сидела молча, не сдвигаясь ни на сантиметр, будто бы обдумывала простой вопрос Серёжи. Затем, чуть напрягая все тело, девушка встала напротив юноши и с непониманием глянула на него. - Что? - Серёжа, они младше нас года на три точно. Ты вообще понимаешь, о чем я? В школе наркопритон развели, и ладно бы, если бы это касалось только взрослых лбов, но... Блять, - выругалась она и стала говорить чуть тише. - Это гребанные дети. Совсем маленькие. Они ведь всю жизнь себе угробят. - Тебе есть дело до кого-то, кроме себя? Удивительно, что такие люди еще остались здесь, - он замялся, вызвав у Дарьи неоднозначную агрессию. Она нахмурилась и обиженно надула губы. - Ну что? - Ты обо мне отвратительного мнения, - вздохнула девушка. - Но сейчас речь не об этом. На самом деле, я бы очень хотела помочь им, да и не только тем девочкам, а вообще всем, кто попал в такую ситуацию... Но я не знаю, что делать с такими людьми. Я их не понимаю. Сережа понимающе часто кивал, словно хоть немного ее слушал, но на самом деле находился все это время глубоко в собственных мыслях. Даша продолжала негодование, ругалась, но блять, разве был в этом всем хоть какой-то смысл? Пешков всегда знал, что наркоманов не любят. Когда его в первый раз потянуло за дозой, он думал только о том, что, вероятно, останется один. Желание попробовать было сильнее. Его вроде и не заставлял никто, даже наоборот - рядом в тот момент вообще не было ни души. Но почему-то захотелось. От горя, видимо. От него ли? Он всегда говорил, что это на один раз. Говорил себе, смотря в глаза собственному отражению в зеркале, когда кроме этих орбит вокруг зрачков нельзя было ничего различить. Говорил дилеру в переписке, коим был какой-то неизвестный-знакомый сосед. Они переписывались только о дозах, иногда о том, как плохо на свете живётся, но никогда не переходили черту деловых взаимоотношений. Хотел ли Сережа ее перейти? Наверное. Сережа искал друзей. Хотя, даже не друзей... Единомышленников. Сломленные люди нуждаются друг в друге. Ну или нуждаются в том, что обеспечит им покой. Парень не искал ни того, ни другого. Ему нужен был тот, у кого без труда можно взять в долг и навсегда забыть об этом. - Сереж, ты меня вообще слушаешь? - Да. Рефлексия ни о чем продолжалась. В самом деле, Пешкову уже давно нахуй никто не сдался. Жизнь, до этого заебисто-красочная и интересная, превратилась в комок того еще лютого дерьма, которое с каждым днем теряло свой первозданный смысл. Он смотрел на мир, мир смотрел на него, и в глазах юноши отражалась только никчемность и серость бытия, которые просто мешали доживать свои последние годы (а может все-таки дни?). Пешков на секунду вспомнил о Денисе. Интересно, где он сейчас? Он все смотрел на Дашу, которая ходила из стороны в сторону, думал-думал-думал, стараясь выйти из странного транса. Не получалось. Денис всегда клялся Сережины руки целовать. Будь они в ссадинах, в ранах, в крови, в следах от уколов или в грязи - он всегда смотрел на них, словно преданный пёс, и тянулся гладить, залечивать, умывать и зацеловывать. Пешкову на такое обычно было плевать, иногда становилось даже мерзко, но сейчас... Сейчас, в состоянии слабости от ощущения того, что Куданова, которую он (возможно) любил, никогда не поможет ему в стади зависимости от веществ, ему впервые захотелось к Коломиецу в объятия. Потому что Денис навеки только его. Потому что, увидев то, как наркотики изуродовали его тело, он бы рванул к нему в ноги и держал бы его до самого конца, лишь бы только не потерять. Потому что Коломиец любит его, как себя... скорее всего, себя даже меньше. Потому что с ним употреблять не страшно, а все сигареты нужно делить на двоих. Потому что... Да плевать, почему. Им не суждено быть вместе. Он с ней, Денис с лезвием. Что может быть лучше, чем знать судьбу другого человека наперед? Особенно если ты не прикладываешь для этого особых усилий. Лучше, возможно, не будет уже ничего, а вот хуже... Осознание того, что его судьбу вершишь только ты. - Ну вот, и блин... Что думаешь? - женский голос буквально за запястья вытянул из пучины всего пиздеца, что был внутри Серёжи. - Все нормально? - Да-да, - он усмехнулся, взглянул на нее усталым взглядом и попытался сделать сосредоточенное лицо. Все еще хотелось стереть себя в порошок. - Сложная тема, на самом деле... нельзя сказать что-то однозначное. - Да, я согласна, но... - и Дарья опять заговорила без остановки, вообще не обращая внимания на зависшего в пустоте Пешкова. Он смотрел на нее умно-пустыми глазами, думал-думал-думал, будто в этом был смысл. Думал, молчал, почесывал подбородок, а потом резко потянулся к рукаву худи в том месте, где прятались свежие следы от ебаных шприцов с героином. Сережа поправил его, натянув еще ниже и намеренно сжав ладони в кулаки, дабы Куданова точно ничего не заметила. Плевать на Дениса, плевать на шрамы, плевать на мысли. Пора сосредоточиться и послушать очередной монолог своей пассии (или же своей бестии?) о ебаной пустоте, которая скоро исчезнет среди одинаковых приторных фраз и поцелуев. Плевать-плевать-плевать, но почему-то хочется поцеловать его израненное запястье. Наверное, Пешков сходит с ума. Пора переставать употреблять и пить. *** - Контрольные придумал конченный кретин, - шепотом чуть ли не прорычал Вова, ожидая, когда ему дадут бланк с заданиями работы по математике. Максим Александрович уехал на какую-то важную конференцию с одной из своих учениц, из-за чего всем классам поставили замену с каким-то пожилым педагогом, который до этого преподавал, разве что, у пятиклассников. Он странно-заторможенно говорил, смотрел на всех то ли с презрением, то ли с ненавистью, и в целом вел себя как достаточно медлительный человек. Вове все это слишком не нравилось. Разумеется, у него было с собой несколько качественных шпаргалок, но сути это не меняло. Списать с ним было труднее, чем кажется. Особенно когда ты не умеешь этого делать, а твои друзья - два еблана. - У вас первый вариант, молодой человек, - произнес преподаватель, протянув Вове лист с заданиями. Парень от такой мнимой вежливости поначалу опешил, а потом забил хуй. все ведь понимали, что препод любезничал только потому что не их основной педагог. - На выполнение работы у класса есть целый урок. Я запрещаю использование всяческих приборов, шпаргалок и справочных материалов для выполнения контрольной. В случае, если я увижу, что вы списываете, я буду вынужден аннулировать вашу работу и написать на вас докладную на имя директора. Всем удачи. Семенюк напрягся. Какая, блять, докладная? Шабанов всегда с пониманием относился к списывающим, да и задания у него, как правило, были понятнее... Сейчас же у юноши было ощущение, что дед вырезал кусок варианта профмата и вставил им в контрольную, так и не сказав, есть ли здесь задания из ЕГЭ. В любом случае, он должен был справиться... Все-таки, шпаргалки содержали много важной информации, и-и-и... Нет. Это был ебаный провал. Преподаватель начал ходить между рядов, внимательно смотря в работу (а возможно и в душу, как думал Вова) каждого. Списать при таком раскладе просто невозможно. Особенно если ты родился Вовой Семенюком. Он, будучи якобы абсолютно сосредоточенным на работе, начал пытаться делать задания, лишь бы только успеть начать списывать.Препод продолжал ходить между рядами, старательно разглядывая учеников, однако даже такое положение дел не давало Вове потерять надежду на удачное списывание. Парень, подмечая моменты, когда преподаватель не смотрел на него, аккуратно доставал листы с подсказками и с большим усердием переписывал оттуда всю необходимую информацию. Ощущение взрослого давящего взгляда изрядно мешало, но не настолько чтобы отвлекаться. - Вован! - резко возникший шум напугал парня. Ебаные Максим и Влад... Слишком уж не к месту они его позвали. - Вова, блять... Ты слышишь?? У тебя шпоры есть? - Тише, придурки! - он резко повернулся к ним, предварительно заметив, что математик отвлекся и точно не уделяет им троим лишнего внимания. - Есть... Только осторожнее, этот старый хрыч в любой момент может вас спалить. Я не хочу потом пиздюлей получать. - А где именно ответ на пятое? Я никак найти не могу, - Максим вертел шпаргалку в руках, чем очень сильно раздражал Семенюка. Парень выхватил её и развернул перед собой на расстоянии вытянутой руки, дабы найти было проще. Ручка чуть смазалась, будто назло, из-за чего почерк было трудно разобрать даже для создателя подсказки. - Вова! Дальше произошло страшное. Вова проебался. Его спалили. Преподаватель прямо за его спиной. Это полный провал. Ему пиздец. - Молодой человек! - крик эхом раздался по кабинету, а то и по всему этажу, и превратился в звон в ушах Семенюка. Вова дрожал, стараясь не двигаться и вообще сделать вид, что его здесь нет, однако такое явно не работало. Мужчина резко ткнул его в плечо, будто оживив, и на юношу накатила новая порция страха. - Сейчас же встаньте! Вова, ощущая как дрожат ноги, встал. Страшно было не за себя, а за Алексея Александровича, который, скорее всего, откажется от общения с ним после этого случая. Он же такой... хороший. Правильный, настоящий, добрый, отзывчивый, понимающий. Чуткий, добродушный, умный, привлекательный, красивый... Семенюк был готов часами о нем рассуждать, лишь бы только не потерять. Они и общаются близко от силы несколько недель, но в этом всем смысла больше, чем во всех дружеских отношениях Владимира с остальными. Губанов для этого мира слишком хорош. А если не для мира, то для подобной школы точно. - Назовите ваше имя. Алексей Александрович теплый. С ним приятно обниматься. - Вы меня слышите? С ним интересно разговаривать. Он даже говорит и рассуждает как-то по-своему... Так, как делают это светлые люди. - Молодой человек! - Эй! С тобой все в порядке? Алексей Александрович такой... настоящий. - Меня зовут Вова Семенюк, - наконец выдавил из себя парень, покачиваясь из стороны в сторону. Агрессия мужчины резко спала, но соответствующий осадок остался. Он, качнув головой и прокашлявшись, вплотную подошел к Владимиру. - Я отведу вас в кабинет завуча. Остальные должны сдать контрольную мне в руки. Я возьму листы с собой, и мы продолжим в следующий раз, когда... Ситуация с данным юношей будет решена. Сейчас вам необходимо решить несколько задач, возьмите книги на столе, - он, развернувшись, принялся собирать работы учеников. При этом Вовин лист с решениями преподаватель держал отдельно от всех, из-за чего было не очень комфортно и страшно. - В конце урока я вернусь и соберу ваши тетради. Вы меня поняли? Услышав положительный ответ, мужчина взял парня за запястье в сторону выхода. Вова старался концентрировать внимание на теплых, положительных мыслях, не давая мозгу начинать панику. Он думал об Алексее Александровиче, об их теплых объятиях и о его светлой улыбке, и жить даже на секунду стало легче. Несмотря на это, происходящее все еще ощущалось как бесконечный путь на эшафот. Интересно, что с ним сделают после этого? - Вы осознаете свою ошибку? - преподаватель заговорил очень неожиданно, из-за чего Семенюк вздрогнул. - Нет. Остальной путь прошел в тишине. *** Вову, спустя ровно двенадцать минут и двадцать одну секунду (на стене висели электронные часы, отсчитывающие время с точностью до секунды), а также спустя двенадцать пробежавших мимо школьников, наконец провели в просторный кабинет, на двери которого красовалась табличка с указанием фамилии и инициалов завуча. Им оказалась среднего роста женщина с то ли чёрными, то ли очень похожими на чёрный, волосами, опрятно и приятно выглядящая. Она сидела поодаль всех - впереди оказались заместитель директора по воспитательным работам, школьный психолог и непосредственно сам преподаватель, который привел сюда Семенюка. - Владимир? - от столь дотошной официальности парня повело в сторону. - Проходи, садись. Ты же понимаешь, что нам нужно с тобой серьезно поговорить? - Разумеется, - а сам еле дышит, понимая, что одной оплошностью может проебать все доверие и внимание Губанова к себе. - Послушайте, мне правда жаль, и... - Не так быстро, - Вова притих. В самом деле, куда еще медленнее? Но нужно ждать, раз сказали. С другой стороны, совсем не хочется. Да и что от этого изменится? Вопросы, на которых попросту нет ответа. - Владимир, скажи... С какой целью ты нагло, прямо перед лицом преподавателя, достал листок с ответами и принялся списывать? - Как будто вы не списывали... - Владимир! Если до этого с ним говорила психолог, то сейчас вступился и учитель математики. - Непозволительно! Вы ведете себя непозволительно! - кричал он, размахивая руками и даже поднявшись с собственного места от гнева. У Вовы внутри все с новой силой задрожало и задергалось. Пришлось на секунду зажмуриться, чтобы уж точно не начать паниковать прямо здесь. - Как вы можете хамить члену школьной администрации, Семенюк?? - Я не... - Игорь Юрьевич, тише, не кричите. На этом этаже сейчас проходит урок у первого класса, а мне бы крайне не хотелось помешать учебному процессу из-за какой-то оплошности, - на этот раз голос подала завуч, имени которой Вова не знал и даже примерно не мог предположить. - У меня самой уже уши закладывает. - Извините. Вова на какое-то время словно впал в кому. Он с трудом всматривался в фигуры учителей, как будто настраивая резкость на фотокамере, но все было безуспешно. Он не мог различить ни слова, причем состояние было на грани того, в котором он пребывал еще в кабинете математики, когда потерялся в собственных мыслях об учителе истории. Они все говорили-говорили-говорили, математик ходил по кабинету, периодически кивая и покачивая головой, а Семенюк сидел словно в стадии вечного сна, когда весь мир становится настолько нереальным, что даже родной язык и человека в целом становится трудно понять. Голова разрывалась от боли. Внезапно захотелось домой, и парень принялся развивать эту мысль, будто не было вокруг него комиссии каких-то дураков, рассуждающих о неосязаемой и только ебучему Богу понятной морали. Он осторожно покачивался в сторону, слушая-слушая-слушая, но больше не пропуская ни единое озвученное слово через себя. - Что здесь происходит? - Вова дернулся, вскочил и обернулся к двери, ощущая, что тут же начал оживать. Он не перепутает эти интонацию и голос, казалось бы, уже ни с чем. Его мысль оказалась верна. В дверном проеме стоял Алексей Александрович со своим излюбленным ежедневником в руках и недоумевающе осматривал помещение, где сейчас все будто кричало о том, что начался розыгрыш какой-то трагикомедии. - Вова? О, тебя я и искал! Прошу прощения, дамы и господин, могу ли я забрать своего ученика с данной процессии и уделить время нашей с ним подготовке к федеральной конференции? Вове показалось, что он сошел с ума. О чем вообще говорит Хес? Он точно не планировал участвовать в каких-либо конференциях, тем более столь высокого уровня. Однако Губанов выглядел абсолютно уверенным в правдивости собственных слов, будто это Вова ошибся и забыл о какой-то детали их плана и разговора. - Алексей Александрович, вы мешаете воспитательному процессу. Я бы порекомендовал... - А вы, ммм... - он задумался, и в следующую секунду лицо его растянулось в ухмылке. - Почем-то вы не подумали о том, что мешаете процессу обучения и развития Вовы, - в том, как Хесус сейчас назвал парня, было столько тепла, гордоти и нежности, что он, услышав, начал невольно улыбаться и почти растекся по стулу. - Ваш воспитательный процесс может подождать. - Алексей Александрович! - Да? - Что вы себе позволяете? Тишина. Вова напрягся и снова потерялся в глубине собственных мыслей о пустоте. Выходит, его приговором является вечное гниение под дотошные голоса школьной администрации? Все действительно так плохо? Да, вероятно.. Сейчас они выгонят Хеса за дверь, и Семенюк уже не сможет спрятаться и смыть с себя следы позорящего честь школы человека. И в самом деле, плевать на гордость, плевать на отношение других, но Губанов... Он ведь определенно точно разочаруется в Вове, и парень больше не сможет стать лучше в его глазах. - Напомню, вы все когда-то сами обязали меня найти учеников для участия в конференциях и олимпиадах. Я нашёл, но теперь вы не позволяете нам заниматься. У Вовы отличные знания в сфере моих предметов, а обществознание он и вовсе будет сдавать в конце этого года, - учителя замолчали. Губанов, гордо держа голову поднятой высоко вверх, с неким презрением и кривой улыбкой глядел на них, как на явно проигравших в данной перепалке. - Вов, пойдём? - Хорошо, Алексей Александрович... - парень поднялся со своего места и осторожно пошел к выходу, но предпочел все же напоследок обернуться к присутствующим. - Извините. Больше такого не повторится, я обещаю. Дверь захлопнулась. Сегодня Вова спасён. Или нет? *** - Вова! Что ты вообще натворил? Не прошло и секунд десяти после выхода из кабинета, как Губанов резко придавил его к стене. Кажется, спектакль не закончился. - Отвечай! Что это было? Почему они тебя вызвали?! - он начал чуть сжимать ворот Вовиной рубашки, смотря в глаза по-особому испуганно-разъяренно. - Вова! Парень не отворачивался - неотрывно глядел в эти два ебучих голубых океана, ощущая, что от давления начали пошатываться ноги. Хесус ругался, давил на его тело, прижимая к холодной стене так, что в какой-то момент у Семенюка от ударов о бетон заболело левое плечо. Он, как бы ни старался, не мог разобрать ни слова из сказанного Хесом. Он чувствовал, как с каждым разом все сильнее бьется о камень, что плечо начинает гудеть от боли, но не мог и не хотел своему спасателю препятствовать. Он всё держался за мысль, что у Губанова просто проблемы с агрессией, что он ему не навредит намеренно, что все в порядке и это обязательно закончится, но страх продолжал брать верх. Вскоре Семенюк просто перестал сдерживаться, и у него потекли слезы. - Вов, ты не понимаешь как нужно себя вести с такими преподами? А если бы тебя попросили забрать документы, или разнесли бы слухи по школе, а меня бы рядом не оказалось? Что тогда? - продолжал Губанов, так и не заметив скопление соленой жидкости в уголках глаз парня. Он продолжал слушать, вглядываясь в его зрачки, которые забавно расширялись и сужались с высокой периодичностью. - Ты же понимаешь, что все было бы страшнее, если бы я не успел? Блять... - тихо выругался он и от злости ударил по стене прямо рядом с Вовиным лицом. Парень, окончательно сжавшись, зажмурился и просто зарыдал в голос, закрываясь от Алексея Александровича руками. Горячие слезы обжигали лицо, скатываясь вниз и устраивая пожар уже на шее и ладонях. Вова сравнил эти ощущения с актом самосожжения. Он словно горел в собственной боли и страхах, горел в мыслях о том, что теперь Губанов не то что не любит его, а даже видеть не захочет. - Вова, ну что ты... Я.. Он замолчал и задержал дыхание, чтобы скорее прийти в себя. Семенюк все еще закрывался руками и дрожал, будто осиновый лист, но не отвечал ни слова и старался даже не смотреть в сторону учителя. Историк потупил взгляд. Контролировать себя он все еще не умел, поэтому привык срываться на что-то или кого-то в редком порыве ненависти и страха, но Вова... Вова, его маленький Вова, который смотрел на него большими преданными глазами на прогулке (сейчас в них вместо любви можно было увидеть лишь пропасть), который старательно сдавал все работы по обществознанию, который даже попросил Максима качественнее делать задания... Его Вова не заслуживал всего этого. Или все же не его? - Ты такой эмоциональный... - сказал он сдавленно, с испугом глядя на то, как мальчик дрожит и прячется. - Можно, пожалуйста, я обниму тебя? - Можно... - произнес сквозь боль и сильную нервозность в голосе парень, наконец позволив себе на мгновение посмотреть на преподавателя. - Как будто вы раньше не знали, что я такой. Алексей Александрович, простите, я... Еблан я. Я не хотел спалиться так, и.. - Шшш. И действительно обнял. Тепло, крепко и так, словно извиняясь за каждое свое движение, за каждый вздох или ужасно грубо сказанное слово. Вова зажмурился и внезапно захотел навсегда забыться в этом моменте. - Ты ни в чем не виноват, тучка, - парень улыбнулся, не сдерживаясь, и у Хесуса по венам от увиденного будто потекло жидкое тепло и золото. - Пожалуйста, просто никогда больше так не делай... Я... Я испугался, и.. - Вы не виноваты, Алексей Александрович, - Семенюк все еще эмоционально держал себя на расстоянии от историка, но старался вести себя максимально естественно. - Я понимаю, почему вы так поступили. 'Я виноват перед тобой больше жизни, Вовочка'. Губанов предпочел проглотить собственные мысли. 'Я не заслуживаю от вас ничего хорошего'. Вова сделал то же, что и учитель. - Я бы хотел позвать тебя ко мне в кабинет. Мы можем просто пообщаться, - Хесус, видимо, хотел дополнить фразу чем-то ещё, но не смог. Из рук учителя резко вывалился ежедневник, который буквально секундами ранее был поднят с пола. Все содержимое неаккуратно разлетелось по всему углу коридора, в том числе и все вкладыши, которые Губанов, как показалось Вове, уж очень старательно складывал в специальные для этого места. Он нагнулся и принялся собирать листы, дабы помочь, и случайно нащупал среди них знакомый материал. Это был полароид... Та самая фотография, которую Вова подарил историку. - Что ты там застрял, тучка? - Держите, - его будто резко ошпарило, из-за чего фото резко оказалось в руках Губанова. Парень посмотрел на него с ноткой надежды и какого-то наивно-родного тепла, но в следующий миг все его чувства сменились на абсолютно противоположные. Страх охватил юношу, мешая концентрироваться на мире. - Мне нужно идти на уроки, простите. - Но... - Хорошего вам дня, Алексей Александрович. Наблюдая за тем, как силуэт Вовы скрылся за поворотом в школьном коридоре, Хес в очередной раз пожалел, что не воспользовался услугами психолога еще будучи студентом, когда особенно в этом нуждался. Он все вертел в руках снимок, разглядывал надпись, вглядывался в детали, а потом даже на миг сумел оказаться в том самом моменте. Стало хорошо. С Вовой вообще хорошо рядом. Скорее бы он вернулся.