Noli me tangere

Денис, сколько себя помнит, живет в своем крошечном мирке чувств и эмоций. У него и цвета какие-то другие, и формы, и мысли... Все состоит из всплесков чувств, жгучих деталей бытия, которые отдельно, без его разума и особенной личности, похожи на бред совершенно больного человека. Он гуляет, опустив голову и смотря лишь под ноги, дышит чересчур часто, прислушиваясь к стуку собственного сердца, много курит и иногда напивается до одури. У Дениса не жизнь, а сладость, как он сам часто шутит, когда корчится от боли в очередной истерике. Он — другой человек, и живет лишь ради того, чтобы заслужить любовь от Того, кого считает таким же Другим. Ден, возможно, любит жизнь, но точно не любит себя. Любить такого человека, как он, вообще нельзя. Любить сложно. Денис любит на себя срываться. Он кричит, бьет посуду, рвет рисунки и плакаты на стенах, а потом садится в угол и причиняет себе боль. Крошечные кровавые полосы, одна за другой, будто сами появляются на его исхудалых раненных запястьях, оставляя где–то на подкорке ощущение беспомощности и полного опустошения. У него все руки в полосах, в ранах, в шрамах — уродливых напоминаниях о том, насколько он на самом деле безнадёжен. Коломиец безнадёжен, но вот его Судьба — нет. В последнее время парень полюбил рассуждать о вечности. Выходя из кабинета после последнего урока, он, как всегда, завис глубоко в мыслях, из-за чего не ощутил, насколько быстро добрался до гардероба. На дворе было уже начало ноября, поэтому приходилось постепенно «утепляться», и на смену джмеперам и теплым рубашкам пришло его любимое серое пальто. Внутреннее чувство стиля, даже учитывая не всегда хорошее состояние Дениса, буквально заставляло его подбирать вещи и учиться правильно сочетать их. С другой стороны, оно было только к лучшему — он все еще был внешне одним из самых симпатичных парней класса, особенно если сосредоточиться на одежде. Серое пальто, черные брюки, белая рубашка с незамысловатыми золотыми полосами, чуть-чуть поношенные кеды — да уж, сегодня он действительно был хорош. Ден до сих пор не умел трезво себя оценивать, но считал, что выглядел объективно неплохо. С него хоть картины пиши, да стихи посвящай. Трагичный, мудрый местами, так еще и неплох в плане внешности... Если бы Денис мог, он бы попросил Сережу написать о них какую-то историю. Хоть он и не умел делать это красиво, Коломиец был готов получить от него даже полностью исписанный и рваный кусок бумаги. Всяко лучше, чем ничего. Он настолько задумался, что пропустил пару поворотов в школьном коридоре и успел врезаться в стену. Неожиданно возникший рядом отец испугал Дениса: – Дениска, – начал Дмитрий, с интересом глядя на сына и держа при этом руки плотно за спиной. – У меня есть для тебя кое-что. – Не называй меня так при всех, пап, – он даже отвел глаза от смущения, стараясь сдерживаться. – Что? Случилось что–то? – Можно и так сказать. Давно не баловал тебя. С этими словами Дмитрий вынул из-за спины маленький сверток, тщательно замотанный светло–голубой атласной лентой. Это был небольшой целлофановый пакет, внутри которого прятались маленький батончик несквик и детский сок с персиком и яблоком, упакованный при этом с такой любовью и заботой, что Денис аж смутился. Он молча принял подарок и завис, не зная, как правильно себя вести. – Почему ты...? – Тебе нравился этот набор в детстве. Мы с мамой часто покупали его, когда забирали тебя с прогулок. Я подумал, что я могу тебя порадовать, – отец вздохнул. – Я не знаю, как помочь тебе, Ден, но я бы хотел. Хоть я и понимаю, что тебе не... И в этот момент Денис со всей силы обнял отца, заставляя затихнуть. Повисло железное молчание, но атмосфера была столь родной и домашней, что Коломиец-младший забыл на мгновение обо всем на свете: о Серёже, о школе, о проблемах, о страхе быть одному... Он будто очутился дома, но несколько лет назад, в далеком детстве, и семья для парня вновь стала целой. – Спасибо, папа. Денис улыбнулся. Дядя Дима прижал его к себе лишь сильнее. – Я правда верю, что тебе понравилось, – они одновременно засмеялись. Парень, недолго думая, выскочил из объятий отца и, помахав ему рукой на прощание, помчался на улицу. – Спасибо! – его голос растворился среди двух входных дверей, эхом рассыпавшись в стенах школьного коридора. Дмитрий продолжал улыбаться, смотря сыну вслед. Впервые за долгое время он видел Дениса настолько искренне счастливым, настолько наивно-добрым и спокойным. Парень буквально вприпрыжку двигался по улице, подошвой старых кроссовок сметая за собой груду опавших осенних листьев. И в самом деле, счастью парня, казалось, не было предела. Он не понимал, почему Дима ведет себя так, почему он отдал ему подарок, почему он вообще... беспокоится? Но, отметая все дерьмо на белом свете, все самое страшное, что успело произойти за эти несколько месяцев нового учебного года, Денис понимал и знал одно: любовь меняет людей. И совсем не важно, какая: семейная ли, романтическая, платоническая, братская... Однажды полюбив, ты, так или иначе, сбережешь отголоски этих чувств где-то внутри навсегда. Возможно, ты никогда этого не вспомнишь, возможно у тебя вообще будет отвращение к когда-то любимому человеку, но одно будет точно заметно – полюбив, ты изменился, как и твой внутренний мир. За углом школы показалась до боли знакомая макушка. Серёжа. Серёжа? Что он вообще там делает? Коломиец постоял так минуты полторы, подумал... И решил пойти прочь. К чему вообще вопросы, зачем ему подходить к Пешкову, зачем портить себе настроение? Поговорят потом, у них еще мгновения впереди. Сейчас Денис думал только о своем покое. Оно и к лучшему. *** У Пешкова в голове жажда и опустошение. Он стоял за зданием школы, омертвленными глазами поглядывая по сторонам, и старался не привлекать к себе лишнего внимания. Ему было холодно, блядски мерзко и тоскливо, и состояние души невольно отражалось на окружающем его пространстве, превращая все вокруг в бессмысленные пейзажи и нелепых людей. Сереже очень хотелось курить. Он слил последние деньги сегодня утром, отправив их на карту своему другу-поставщику, поэтому в ближайшие дни планировал не только питаться воздухом, но и курить его. Выбора не было, а занимать у кого-то — низко. Таковы уж принципы Сергея, которые, как он считал, ничто не сломает. Он все смотрел вокруг себя, пытаясь нарушить состояние одновременной заебанности и транса, но не мог. Мысли странного содержания и природы, будто и вовсе чужие, заполонили его голову, заставляя презрительно морщить нос и щуриться. Сережа ждал, терпеливо и преданно, потому что если не будет ждать, то непременно сдохнет от ломки, но если честно, если бы выбор был, решил бы никогда не ждать ничего. Пешков ждать не умел. Такова проблема. Поставщик пришел с опозданием в двенадцать минут двадцать одну секунду. Весь мешкался, дрожал, то ли от усталости, то ли от недавно полученной дозы чего-то дешевого и не самого приятного на вкус, матерился себе под нос и на Сережу исподлобья смотрел. Парень сначала и сам не вник, в чем дело, лишь потом поняв, что тот молча ждет денег. Неудивительно, что они не говорили: те виделись в первый раз, потому что до этого Пешков брезгал подобные вещи с рук брать. В этот раз не было выбора хотя бы потому, что стоило его «сокровище» очень дорого, особенно для обычного школьника – уж точно не столько, сколько тот мог потом на карту скинуть. Они молча обменялись интересующими товарами – Сережа ему деньги, а тот загадочный парень, в свою очередь, небольшой пакетик, который, что удивительно, был непрозрачным, – и тут же разошлись. Пешков моментально метнулся от здания школы к воротам, предварительно оглянувшись, надеясь, что никого рядом нет. Так и получилось – небольшая терраса перед зданием школы была пуста, на скамейках не было видно сидящих родителей, которые ждали детей из младших классов. Удивительный случай, ведь обычно к этому времени все пространство вокруг школы жило активной жизнью: учителя наконец покидали работу, дети мчались домой, не обращая внимания на спадающие с плеч лямки рюкзаков и сумок, а старшеклассники, изрядно вымотанные происходящим на уроках, планировали, куда пойдут отдыхать перед поездкой домой. Сережа не любил всю эту атмосферу и суету – если честно, порой он чувствовал себя вокруг всех них до отвращения лишним. Они – люди, живущие совсем рядом, – вели себя совершенно иначе, им не приходилось изображать из себя живых людей, чтобы не задавали лишних вопросов, не приходилось искать в карманах затерявшуюся мелочь, дабы купить покурить, не приходилось теряться среди одинаково-разных лиц и событий. Пешков везде был чужим, даже в собственном отражении в зеркале. С другой стороны, а есть ли в этом что–то плохое? Что вообще плохого в «чужих»? Кто они? Парень неторопливо шел вдоль парка, находившегося немного поодаль от школы, и думал об этом. «Чужих» людей ведь так много среди нас. Никогда не знаешь, столкнулся ли ты с таким в транспорте, или в очереди на кассе в продуктовом, или вовсе, ты живешь с «чужим» в одной квартире и даже об этом не догадываешься. Их много, они повсюду, и черты таких людей есть в глубине каждого, но не любой сможет это признать. Для кого–то подобные черты – признак слабости или безумия, для других же – пустословие. Но ведь даже если молчать о чем–то, оно не перестанет быть от этого реальным и насущным. Даже такая вещь, как «чужие» среди своих. Он на мгновение вспомнил о Денисе. А кто он: свой или чужой? *** – Миша, что случилось? – голос Василия Дмитриевича, приятный и низкий, заполнил весь небольшой кабинет информатики. Весь одиннадцатый класс, практически в полном составе, за исключением прогульщиков и ребят из второй группы, у которых шел в это время английский, сидели за компьютерами и делали самостоятельную работу. Силажик буквально корчился от беспомощности. Мало того, что у него сегодня было плохое настроение из-за головной боли, так еще и не получалось сделать одно из заданий, чтобы получить пятерку. – Тебе нужна помощь? – Настолько лох, что сам ничего сделать не может, – услышал парень шептания по классу и отрицательно покачал головой. Он прекрасно понимал, что одноклассники относились к нему не лучшим образом, что высмеивали и порой даже били, и поэтому хотел самостоятельно блеснуть знаниями хоть в какой-то сфере, чтобы заслужить одобрение и похвалу. Вероятно, это было наивно, в какой-то степени даже глупо, но парень был готов из кожи вон лезть и заниматься чем угодно, лишь бы остановить поток буллинга и отвратительного отношения к себе. Подобное выматывало. Когда долго живешь в атмосфере ненависти, сохраняя при этом большое доброе сердце, невольно начинаешь ненавидеть не тех, кто эту атмосферу создает, а себя. Самоненависть же, будучи одним из самых страшных ощущений, постепенно убивает твою личность и индивидуальность. Жить так элементарно страшно, не то, что плохо. Миша этого не хотел. – Василий Дмитриевич, не помогайте ему! – Что за глупости такие? – мужчина поднялся со стула и поспешил подойти к ученику, который начал краснеть от стыда и страха. Руки немного задрожали и он, замешкавшись и сжавшись, продолжал беспрерывно качать головой. – Что у тебя не получается? – Все… Все хорошо, – Силажик тихо вздохнул. – Не нужно, пожалуйста. Я могу сам. Учитель постоял рядом с ним еще около семи секунд, а затем, хмыкнув, немного потрепал того по плечу и вернулся на место. Впереди Быстрова ожидала проверка самостоятельных работ шестого, девятого и пятого классов, а ведь он еще планировал пораньше вернуться с работы… Хотелось немного отдохнуть, а вечером съездить на встречу с друзьями, которые, к слову, действительно ждали его. Впрочем, планы придется перенести. Слишком уж много загруженности. Он повторно взглянул на Мишу, который продолжал мучаться с заданиями. Мужчина до сих пор не до конца понимал такое отношение к нему, хоть и знал все особенности мальчика, как его классный руководитель. Видя подобное поведение со стороны главных задир класса, ему хотелось предварительно вывести Силажика за дверь, а потом, вернувшись в кабинет, долго отчитывать всех, кто провинился, объясняя, как лучше себя вести и почему их поступки отвратительны. С другой стороны, Миша явно отрицал все и запрещал помогать ему хоть в чем-то, а тем более, влезать в личные отношения. Знал же, что те, кого отчитают, обозлятся еще сильнее и не дадут парню не то что спокойно жить, а существовать в принципе. В дверь неожиданно постучали. Миша вздрогнул, потому что по одному стуку сразу догадался, кто стоит за дверью. – Войдите, – спокойно произнес Василий, параллельно открыв тетрадь одной из пятиклассниц для проверки ее заданий. В проеме неожиданно появилась голубо-белая (Миша называл волосы Лагоды белыми, хотя на самом деле они напоминали что-то между русым и каштановым) макушка Валерия Юрьевича, который явно куда-то спешил. Заметив Силажика, он взмахом руки подозвал его к себе, однако парень не сдвинулся с места, лишь смущенно улыбаясь. В кабинете опять зашептались, из-за чего мальчишка напрягся, недовольно сморщившись, и даже отвернулся от любимого учителя, вновь уткнувшись в работу. Василий Дмитриевич встал, быстро сократил расстояние между ним и другим преподавателем, все еще оглядывая Мишу заинтересованно и даже как-то по-другому, а потом взволнованно глянул на Лагоду. – Мне нужно Мишу срочно забрать, – мужчина перешел на шепот, недовольно смотря на одиннадцатиклассников, которые явно обсуждали Силажика. Он все еще не смотрел ни на учителей, ни на одноклассников, наоборот стараясь уйти в себя и собственные размышления о работе и предстоящем вечере. Сегодня он не планировал никуда идти, наоборот, хотел взять выходной от всего, в том числе и от выполнения большого количества домашней работы. – Вась, ты не против? – Конечно, бери. Что случилось? – они переглянулись, и Валерий чуть повел бровями в сторону парней, сидящих напротив Миши и громко смеющихся над чем-то (или над кем-то). – Помощь нужна? - Нет, все нормально. Отметь ему там, - мужчина сделал небольшую паузу и отвлекся. – Мальчики, шуметь прекратите! – одноклассники Силажика быстро замолчали, и Лагода сумел продолжить личный диалог с Быстровым. – Я говорю, отметь ему там все пропуски по уважительной, пожалуйста. Скорее всего, я его до конца дня возьму к себе. Василий молча кивнул и вернулся за рабочий стол, тут же открыв второй вкладкой на компьютере электронный журнал, дабы подправить Мише ситуацию с пропусками и прогулами. Лагода же подошел к мальчику и начал осторожно и медленно, буквально невесомо гладить его плечо, заглядывая в открытое приложение с начатыми заданиями. Парень вздрогнул, поспешив свернуть всё, но мужчина оказался напористее. Он аккуратно положил руку на Мишину, которая как раз оказалась на мышке, и заново развернул задание, внимательно вчитываясь. – Отпустите, – смущенно прошептал он и повел плечом. – Что? – Руку, – жалобно вздохнул парень, и Валерию Юрьевичу все же пришлось чуть отойти. – Простите, пожалуйста. Что вы хотели? – Василий Дмитриевич тебе пропуски все по уважительной причине поставит. Мне нужна твоя срочная помощь, – учитель выглядел максимально серьезно, что немного напрягло парня. Если честно, он давно не видел его столь сконцентрированным на собственных мыслях, каким он казался сейчас. У Лагоды на лбу даже появились несколько морщинок – совсем крошечных, заметных лишь при детальном рассмотрении его лица, - а уголки губ, до этого даже в спокойном настроении приподнятые вверх, сейчас смотрели куда-то влево и вниз. Мишу все это беспокоило и пугало. Что будет, если учитель отведет его в кабинет, а затем отчитает за то, что у него ничего не получается по учебе? Василий Дмитриевич, вероятно, уже рассказал ему о том, какой же парень дурак, раз не может сделать даже что-то совсем простое. – Эй? Все хорошо? – Да-а… - Силажик нахмурился и сжался еще сильнее. Он старался даже не смотреть в глаза преподавателя, вместо этого выбрав конкретную точку в стене ближе к полу. Лагода вновь коснулся его тела, на этот раз запястья, и потянул на себя, заставляя встать. Учитель, однако, не получил никакой реакции, словив на себе лишь вопросительно-изучающий взгляд больших мальчишеских глаз. – Может, вы справитесь без меня? – Ты не хочешь? Я не могу тебя заставлять, но я бы хотел, чтобы это был ты. – Хочу. – Тогда почему отказываешься? Они оба притихли, на этот раз столкнувшись взглядами в упор. Силажик хотел было отвести его, поморгать, да даже элементарно зажмуриться, но не мог. Он глядел на учителя настолько искренне и тепло, что оно, то самое чувство в глубине сердца, затмило все остальное. И плевать стало на смеющихся рядом мальчишек, на то, что ноги все еще ужасно затекали после драки, плевать на задание по информатике и в принципе на школу. Они оба здесь, они живы, он Мишин главный хранитель и защитник. Тогда зачем все это? Зачем бояться мимолетных смешков, если после них будет только уединение, теплый чай и родные, невероятно увлекательные разговоры. Затем Миша молча встал, все еще ощущая то, как крепко Валерий Юрьевич держал его запястье, забрал лежащий у компьютерного стола рюкзак, и побрел к выходу. Он знал, что Лагода улыбался за его спиной – все вокруг стало вновь таким дорогим, живым и ярким, что точно означало то, что преподаватель озарил этот маленький мир своей улыбкой. У него и самого уголки губ потянулись вверх. Внутри появилось чувство, что все плохое на ближайший день закончено, что никто не будет отчитывать его в кабинете ИЗО, что все вокруг живое и настоящее, и оно ждет, когда Силажик изучит его вдоль и поперек. – Все в порядке? – наконец заговорил учитель, когда они уже были на лестнице. Миша молча кивнул, а потом, предварительно оглянувшись, неловко протянул мужчине ладонь. Тот аж обомлел: в глазах читалось очарование и воодушевление от происходящего, которое поразило Силажика до глубины души. Он на секунду зажмурился, ощущая, как ранее возникшее душевное опустошение постепенно сменялось за теплоту, а потом ощутил, как что-то обжигающее гладит его между пальцами. Они держались за руки. По-настоящему. Наяву. Все вокруг так хорошо. У них все еще лучше. *** В кабинете ИЗО всегда уютно. Миша зашел туда, будто к себе домой, и сразу же занял любимое место напротив учительского стола. Лагода, появившись на пару секунд позже, запер за собой дверь на ключ, а затем тоже присел напротив мальчика. Они оба все еще улыбались – ощущение невесомости в сердцах так и норовило вырваться наружу и превратить окружающие предметы в объекты любви. За окном, на удивление, была замечательная погода. Солнечные лучи проникали в помещение сквозь приоткрытые жалюзи, легкий ветер кружил оставшиеся на земле осенние листья, и Силажик, иногда поглядывая в окно, ассоциировал себя с их полетом. Внутри него до сих пор были абсолютно разные и контрастные эмоции, напоминающие бурю или даже торнадо чувств, которые заставляли немного ерзать на месте от нетерпения и желания узнать, зачем же Валерий позвал его. Но учитель молчал. Его взгляд, показавшийся Мише еще в кабинете информатики тяжелым и уставшим, сменился на вдохновленный и вполне счастливый, разве что, немного встревоженный. Он действительно много мог сказать о человеке по одним только глазам, а тем более, о Валерии Юрьевиче, который даже за короткий промежуток времени сумел перевернуть жизнь мальчишки в совершенно другое русло. С ним ведь ничего не страшно. Даже если ситуация кажется Силажику безнадежной, а в глубине души таится страх, он заставляет себя вспоминать о Лагоде и бороться. Потому что счастье в борьбе за него. Потому что Миша сильный. Потому что Лагода рядом. Потому что сила в любви. – Дело в том, – наконец начал преподаватель, чем буквально выудил Мишу из размышлений. – Что я придумал один проект… И я бы хотел, чтобы ты стал его непосредственной частью. Не пойми неправильно... это все еще не обязательно, и ты можешь отказаться, если не захочешь. Оно никак не повлияет на мое отношение к тебе. – А что за проект? – очень тихо уточнил Силажик, на этот раз стараясь еще активнее отвести взгляд. – Я хочу пофотографировать тебя, как свою Музу. Миша молчал, обдумывая услышанное. Он не до конца понимал, что Лагода в целом имел в виду, и что вообще будет дальше происходит, но его сердце предвкушало что-то хорошее, хоть и ранее неизведанное. Он немного смутился и улыбнулся, сверкнув глазами так, чтобы учитель это заметил, а потом отвлекся и почесал нос. Было непривычно неловко даже смотреть на преподавателя, не то, что говорить с ним о чем-либо. Честно, Миша хотел сейчас, чтобы Валерий понял все его чувства и мысли без слов, чтобы ему не пришлось объясняться во всех порывах эмоций внутри, чтобы не пришлось вообще ощущать дискомфорт. Но так нельзя – в конце концов, кто решит все проблемы Силажика, если не он сам? Он вспомнил об одном странном задании с урока русского языка еще в десятом классе. В тот день, судя по всему, это был январь, они с учителем изучали текст про гражданственность и то, какие люди могут сказать, что они таковыми являются. Если честно, Миша до сих пор не понимал, что это такое, и как найти гражданственного человека среди остальных. Он даже не особо помнил суть определения – лишь фразу, что гражданственные люди всегда думают, что если они не сделают что-либо, то не сделает никто. Интересно, а сам он является гражданственным? Хорошо ли это? – Я согласен, – наконец отозвался Силажик и вновь тепло улыбнулся, пересилив все страхи, тревоги и ненужные мысли, и заглянул учителю ИЗО прямо в глаза. – Что мне нужно сделать? – Оу, – тот немного опешил. – Я принес тебе кое-что в качестве одежды. Это своеобразный перфоманс, и честно, я очень долго вынашивал эту идею. Помни, что ты всегда можешь остановить процесс и отказаться, солнце, – голос Лагоды был таким родным, таким приятным, словно бальзам, что Миша невольно расслабился от одного только прозвища. – Я выйду в коридор, чтобы ты переоделся. Наряд на столе, – мужчина двинул бровью в сторону небольшого пакета, откуда торчало что-то белое и большое. Миша кивнул и улыбнулся. – Осторожнее там. Как только Валерий вышел, Миша рванул к столу и принялся доставать одежду из пакета. Он долго не мог понять, что это, потому что оно было настолько бесформенным и большим, что даже руками было трудно обхватить. Спустя полторы минуты тот все же понял, что это было, кажется… платье? Или даже хитон. Парень помнил это слово с уроков МХК (Мировой Художественной Культуры), потому что отлично разбирался в предмете. И ведь действительно, это был самый настоящий хитон прямиком из Античности. Вопрос лишь в том, где Валерий Юрьевич, черт возьми, его достал? Как и любой наряд того времени, он был максимально открытым, хоть и не обтягивающим. Миша столкнулся с небольшой проблемой, когда надел его: синяки были слишком хорошо видны, а замазать их было элементарно нечем. Возможно, Лагода разочаруется, когда увидит это, и тогда придется придумывать что-то другое. Мужчина вернулся через восемь минут, держа в руках коробку с софтбоксом и фотоаппарат. Он действительно хорошо подготовился… Силажик до последнего рассчитывал, что это будет просто практика позирования и проходная съемка, но учитель, видимо, ждал и желал совершенно иного. У парня в животе немного заурчало от волнения, и он аккуратно выглянул из-за шкафа с художественными принадлежностями. – Ты еще не все? – пролепетал Валерий Юрьевич и смутился. Не хотелось мешать мальчику и нарушать его личное пространство. – Извини, оборудования много просто. Я по частям тягаю. – Нет-нет, что вы! Я все, просто… – он не двигался, наоборот сильнее сжимаясь и пряча тело за шкафом, чтобы преподаватель точно не мог подглядеть. Все это было слишком неловко и странно, причем не только для учителя, но и для самого Миши. – Мне кажется, вам для позирования нужен кто-то другой. – Почему? Что случилось? – интонация вновь стала тревожной, даже какой-то беспокойной, и Миша мысленно отругал себя за то, что заставляет Валерия Юрьевича переживать. – Миш? Мальчик хотел было что-то сказать, но не смог. Комок в горле из-за переизбытка абсолютно разных самоощущений буквально рвал его на части, когда он пытался даже просто открыть рот, поэтому вместо этого Миша молча вышел из-за шкафа и показал учителю свое «уродливое» и изуродованное синяками тело. Валерий Юрьевич смотрел на это, не отрываясь, но сохранял железное молчание, и Силажик начал всерьез беспокоиться о том, что будет дальше. – Это… Вновь молчание. Лагода бегал глазами по его телу, иногда совсем мимолетно улыбаясь, изучал изгибы рук и ног, разглядывал складки хитона и то, как элегантно широкий пояс утягивал Мишину талию. Силажик боялся спрашивать о том, что происходит, и почему Валерий не договорил, поэтому он попросту замер на месте и в ответ смотрел только на него, игнорируя пространство и предметы вокруг. Несмотря на глубину взгляда учителя, парень чувствовал себя вполне комфортно. В его глазах не читалась чернота возбуждения или грязь, не было видно ничего порочного или злого. Он просто изучал – внимал, исследовал, смаковал его телом, которое приносило от одного мимолетного взгляда невероятное эстетическое удовольствие. – Ты не представляешь, как это… – мужчина продолжал, несмотря на затаившееся дыхание. – Как же это красиво… Ты не то, что Муза, ты самый настоящий греческий Бог. Миша… – Что же вы так? Парень ощутил, как в районе скул и по всему лицу начал разливаться огонь румянца. Он понимал, что на самом деле стоит сейчас перед Лагодой весь красный, что глаза его от смущения и наслаждения могут показаться пьяными, что все вокруг кажется Валерию иным, но на все это было так плевать. Они будто знакомились друг с другом в первый раз – не было у мужчины и парня еще момента в жизни, когда от обоих веяло столь сильной искренней заинтересованностью и… Любовью? Миша не знал и не хотел знать, можно ли это так назвать, но хотел верить, что делает все правильно. Он в целом не планировал искать «любовь», потому что знал, что та всегда рядом. Любовь повсюду: в подаренных маме цветах, в первом поцелуе, в глазах прохожих при взгляде на любимый уголок парка, в добрых намерениях и злых поступках. Силажик считал, что, если ты кого-то любишь, значит тебе на него не плевать. А вот каким образом не плевать – абсолютно другой вопрос. Мише нравилось это слово. Любовь. Оно даже по своему строению такое… благозвучное и теплое, будто только распустившийся весной тюльпан. И ведь оно тоже приносит людям много эмоций, особенно положительных, как приход весны. Она воодушевляет, дает надежду, учит, спасает и защищает. Любовь для Миши – прекраснейшее чувство, которое является самым страшным оружием и одновременно наилучшей защитой. Любовь способна уничтожить одним существованием, и также способна помочь найти выход оттуда, откуда кажется, что его уже нет. Это так удивительно. Чувства людей удивительны. – Ты прекрасно выглядишь, – буквально прошептал Валерий Юрьевич и вновь попытался прийти в себя. Глаза все еще выдавали его, предательски бегая вокруг фигуры Миши и по ней, но он уже лучше понимал, где находится, и что им нужно делать дальше. – Ты бы хотел продолжить, или мне лучше не воплощать идею? – Хотел бы, конечно, – Силажик поборол собственную робость и сказал правду, хоть и далась та с трудом. Он не понял только, почему Валерий, в случае Мишиного отказа, не будет искать кого-то еще, а попросту забудет об этой идее, словно и не было ничего. – Я не совсем понимаю замысел только, да и… – он оглянул свои синяки с неким пренебрежением и глубоко вздохнул. – С этим я тоже не знаю, что делать. – Твое тело прекрасно, – Валерий Юрьевич начал отвечать с конца, чтобы первоначально успокоить парня, а потом уже рассказать о сути самой идеи, пришедшей к нему, к слову, совершенно случайно. – Не знаю, понравится ли тебе, но… Помнишь, в тот день ты сказал, что на твоем теле есть теперь твой личный космос? – он дождался кивка со стороны ученика и продолжил. – Так вот. Я немного подумал и решил, что я хочу навсегда запечатлеть этот космос. Не потому, что то, что сделали эти уроды, – прокашлялся он. – является чем-то хорошим, а потому что я хочу, чтобы ты принял их, как я. Оно не уродует тебя, а говорит о твоей силе. – А почему именно Античность? Что в ней такого? – Я случайно отыскал дома хитон с одной из съемок, и сразу подумал о тебе. Мне кажется, что он выглядит на тебе настолько привычно, что ты даже можешь носить его вне фотосессий, – Лагода рассмеялся, а вслед за ним и Миша. – Приступим, или еще страшно? – Не страшно. Мне интересно, какие у нас будут декорации. На это учитель молча указал рукой на первую часть кабинета, где находились доска, учительский стол и пара стеллажей с книгами. Миша недоумевал. – А как мы будем сочетать Античность, космос и то, что находится здесь? – О-о-о. Я совсем забыл, – с этими словами мужчина подошел к столу и, чуть покопавшись в самом большом из выдвижных ящиков, достал сверток из темного пакета. Он делал все предельно аккуратно: руки мужчины, как всегда, испачкались в краске, но это нисколько не мешало его действиям, а даже наоборот, придавало процессу какую-то особую атмосферу. Силажик внимательно смотрел на пакет и пытался разглядеть, что же внутри, но пока не мог – Лагода чересчур уж закрывал весь угол обзора руками. Он осторожно разворачивал слой за слоем, и вскоре среди черных пакетиков начали виднеться совсем крошечные желтые звезды. Они были то ли из пластика, то ли из чего-то, напоминающего стекло. Каждая звезда была соединена с другой с помощью проволоки, и поэтому в общем они создавали единую гирлянду, которой можно было дать любую форму. – Смотри, какая прелесть! У меня еще и планеты есть. И действительно, планеты тоже нашлись. Они были большими, даже больше примерного размера глобуса, и оказались более тяжелыми по весу, чем Миша мог предположить. В арсенале Лагоды хранились Марс, Уран и Сатурн, и этого было вполне достаточно для осуществления его замысла и идеи. Они осторожно развешивали украшения над доской, придавая кабинету какую-то совершенно новую, особую атмосферу. Силажик весело смеялся, когда одна из звезд свалилась к нему на нос из-за того, что ее плохо закрепили, а Лагода пытался придумать, как можно задействовать все планеты и сделать это максимально небанально. В итоге учитель решил, что одну из планет, а именно Сатурн, Миша будет на ниточке держать в руке, а две другие будут висеть над его головой, тем самым создавая в едином формате фигуру перевернутого треугольника. Те звезды, что свалились, все еще были единой гирляндой, и Миша предложил Валерию Юрьевичу превратить их в венок, чтобы композиция была еще притягательней и ярче. Все в окончательном варианте выглядело еще лучше, чем они хотели и представляли. Счастью Валерия не было предела. Он, расставив всю аппаратуру, взял фотоаппарат и пытался прикинуть, как именно нужно встать Силажику, чтобы сделать все максимально волшебным. Пока мужчина размышлял, парнишка сам попробовал начать позировать, что раньше никогда не пробовал делать, а значит и не умел. Он долго оглядывал кабинет, фигуру преподавателя, вид из окна, и потом неожиданно чуть выгнулся в спине назад, подняв руки над головой и расслабив их. Он чем-то напоминал рисунок дерева: телом можно было назвать стволом, а руки, изогнутые максимально изящно и даже как-то бережно, являлись ветвями. Он взглянул в неопределенную точку на потолке, сделав максимально невинное лицо и чистые глаза, и одним взмахом руки поправил висящее на запястье украшение в виде планеты. Силажику показалось, что на кисти руки, или особенно в ней, та будет смотреться намного лучше, поэтому он осторожно взялся за ниточку и приподнял Сатурн над собственной головой. Он напоминал сейчас самое чистое существо во всей Вселенной, самое живое и самое настоящее, и ничто не могло оспорить этот факт. Лагода очарованно наблюдал за этим. Он буквально уподоблялся всем этим жестам, всем взглядам, тому, как невероятно тело Миши выглядело в подобном наряде и тому, как синяки на нем превратились в его наилучшие трофеи. Его даже называть хотелось теперь совсем иначе, как самого настоящего хранителя и повелителя всех звёзд с неба, а может и вовсе, как… – Отлично получается, звёздочка, – Валерий Юрьевич сделал пару кадров, а затем Миша сменил позу. На этот раз он присел прямо на учительский стол, свесив ножки, и повернулся к планетам лицом, при этом держа Сатурн у себя в руках. Сочетание бесконечности космоса и обыденности стен школы настолько восхищало фотографирующего его Валерия, что он снова и снова делал снимки, надеясь запечатлеть все как можно живее и лучше. – Ты такой красивый, – он был восхищен, он был до слез очарован и поражен, и все эти чувства, всё, что так переполняло его, выходило наружу через множество разных фотографий. Они почти не говорили. Казалось, было в этой съемке что-то особенное, что-то, что позволяло учителю говорить с учеником даже без прикосновений и взглядов. Они не давали друг другу никаких намеков или знаков, но Миша без труда вставал в те позы, которые находились в потемках души учителя и в его же фантазиях, а Валерий Юрьевич, в свою очередь, фотографировал даже самые крошечные детали в образе Силажика, который этого и желал. Все было настолько волшебным, загадочным и живым, что парень в какой-то момент даже забыл о том, что это – всего лишь съемка, и стал по-настоящему другим, пускай и ненадолго. И только потом, спустя пару часов сначала тишины, а потом беспрерывных разговоров, спустя очередную благодарность Лагоды за помощь, спустя его светлейшие улыбки и смех, Миша понял одну маленькую деталь. В тот момент он уже шел от автобусной остановки в сторону дома, размышляя о том, как же хорошо получилось завершить сегодняшний учебный день, и как же он все-таки благодарен Судьбе за Валерия Юрьевича в ней. Силажик до конца не понимал, почему не обратил на это внимания раньше, как он вообще сумел пропустить такую важную деталь и почему, но, с другой стороны, сейчас было явно не время для того, чтобы себя осуждать. Он помнил одну фразу учителя, которая сейчас заставляла его краснеть и тихо-тихо визжать, дрожа от нервных тиков, вызванных переизбытком эмоций. Валерий Юрьевич перестал звать его по имени. Теперь он – звёздочка. *** – Кто последний, тот какашка! – громко засмеялся Максим, тут же сорвавшись с места и начав торопливо спускаться по лестнице. Ломакин выругался за его спиной и тут же побежал следом, а Семенюк, с какой-то дружеской нежностью глядя на этих двоих дураков, бежать не решился. День сегодня был странный. Неправильный даже, потому что в расписании не было уроков с Алексеем Александровичем. Мысли о нем стали для Вовы абсолютно обыденными и повседневными, такими же, как прием пищи или сон. Да, они виделись достаточно редко, да, он был серьезно обижен на историка, но это не отменяло того, что Семенюк переживал. Как минимум из-за того, что несколько учителей заболели, и Губанова начали грузить дополнительными уроками в качестве замен в расписании. Если честно, Вова скучал по учителю. Хотелось скорее договориться на повторную прогулку в парке, провести вместе время после дополнительных занятий, или вовсе, спрятаться в его кабинете вместо ненавистной химии с Татьяной Денисовной. Он был готов на все, лишь бы снова его встретить, снова ощутить эту неловкость, перетекающую в невероятное душевное тепло от одного только существования историка, лишь бы снова взглянуть в океаны его жгуче-ледяных глаз. Судьба будто специально откидывала их друг от друга, не давая пересекаться даже в коридорах школы или на улице, на ее территории, но Владимир был напористее. – Вов, поздравляю, ты теперь говно, – рассмеялся Влад и в рамках дружбы толкнул того в плечо. Семенюк рассмеялся и кивнул, глазами ища фигуру Максима. – Этот лох просил передать, что ждет нас внизу, потому что «слишком быстрый для этой ебучей планеты». Вот же конч. – Да ладно тебе, – Вова расхохотался, продолжая неторопливо спускаться вниз. Ломакин шел рядом, изредка поправляя надоевшую лямку старого рюкзака, и залипал в телефон. Они как раз проходили дверь на тот этаж, где находился кабинет Губанова, и эта мысль заставила Вову ненадолго остановиться. Что будет, если он решит зайти к Алексею Александровичу без особой на то причины, заявив, что это связано с экзаменами? Идея казалась парню действительно неплохой, но проворачивать ее, если честно, было страшно. В конце концов, если Семенюк окажется вновь впечатан в стену или вовсе выставлен за дверь, лучше никому не станет. – Влад! Подожди. Ломакин остановился на середине лестницы, снизу вверх смотря на Вову, стоящего у входа на третий этаж. Они оба не понимали, что хотели друг от друга, а Семенюк и вовсе не знал, что говорить, поэтому изрядно замялся. – Тут такое дело… – наконец продолжил он, цепляя на себе уже большую заинтересованность друга. Влад переступил с ноги на ногу, нахмурился, и поднялся к Вове поближе, дабы не создавать слишком много шума вокруг себя. – Мне надо к историку зайти, – если честно, он терпеть не мог его так называть, но вариантов-то особо и не было. «Хес» точно не подойдет, а по имени отчеству будет звучать как-то чересчур уж глупо. – Я надолго, так что ты домой шагай с Максом, а я потом. Могу из дома вам написать. – Ты к нему, как бухать. Пиздец. – Ты о чем? – Я имею в виду, постоянно и повод всегда найдется. Что на этот раз? Или ты просто, ну… – Ломакин расплылся в коварной полу-ухмылке. – Влюбился? – Фу, блять! Вова нахмурился и резко взмахнул руками, раздраженно при этом ругаясь. Влад искренне смеялся, наблюдая за этим «представлением», которое делало ситуацию еще комичнее. Он понимал, что не стал бы Вова распинаться так, если бы с Алексеем Александровичем у них все было максимально по-дружески, но говорить об этом другу напрямую не стал. Пусть скорее летит на крыльях любви к своему историку, а он домой поедет. Спать охота. – Успокойся ты, – неожиданно перебил Семенюка Влад, продолжая максимально расслабленно и спокойно улыбаться. – Верю я тебе, верю. Все нормально, иди спрашивай про свои эти тесты, а я домой поеду. Я заебался, еще и спал от силы часов пять. А так хоть отдохну. – Хорошо, – уже более нейтрально отозвался Вова и улыбнулся Ломакину в ответ. Это ведь даже к лучшему, что он сейчас покричал. Чем больше сейчас скажет, тем проще будет найти подход к Губанову. Вова все еще скрыто боялся сложного и долгого разговора или скандала, боялся ругани, боялся его гнева, потому что в этом состоянии учитель был абсолютно хаотичен и страшен. С другой стороны, выбора не было, а переживать заранее он терпеть не мог. Пришлось смириться. – Давай там, увидимся еще. – Обязательно. Они пожали друг другу руки и разошлись. Вова слышал, что, спускаясь по лестнице, Ломакин тихо напевал «Мальчик-гей», но возмущаться тоже не решился. Может это и вовсе правда… Или нет. *** У Губанова в кабинете было подозрительно шумно. Вова, подойдя вплотную к двери, принялся подслушивать, с кем же говорил учитель, и сколько их было, но так и не сумел ничего дельного разобрать. Из-за тревоги мозг напрочь отказывался работать, поэтому все, что мог Семенюк, – это уйти, закурить или даже заплакать. И заплакать не от обиды и боли, а от страха и предвкушения чего-то абсолютно ужасного. Он глубоко внутри понимал, что в их разговоре не будет ничего плохого, что Алексей Александрович при всем своем самообладании просто не позволит самому себе как-либо навредить Вове, что все будет хорошо, что-что-что… А ведь действительно, что Вова мог понимать, если даже не знал, как историк к нему относится? Он разочаровался в себе еще сильнее. Ощущение полной беспомощности так и норовило выбраться наружу и превратить странный день в до ужаса отвратительный, но парень заставлял себя бороться, не сдвигаясь с места и не давая себе достать из заднего кармана рюкзака пачку сигарет. Семенюк понимал, что если он сдастся и сбежит сейчас, то потом может быть поздно, и шанс убежит вместе с его трусостью. Он все это знал, но не мог перетерпеть, не мог не сорваться, не мог… – Ничего ты, блять, не можешь, – адресовал он сам себе и в следующую же секунду постучал в кабинет и следом открыл дверь. На смену животному страху пришло элементарное волнение, что не могло не радовать. Но голова все еще не хотела работать. Отвратительно. В кабинете, помимо самого Алексея Александровича, сидел еще и географ, Антон Алексеевич. Вова своим приходом перебил географа на середине фразы, но это не помешало парню расслышать первую ее часть. Кажется, мужчина говорил о новеньких, хоть и точную цитату Семенюк запомнить не успел. Прикрыв за собой дверь, он неловко прокашлялся и встал прямо в проходе, чуть-чуть мешкаясь от ощущения двух внимательных взрослых взглядов на себе. Алексей тут же вскочил, и внутри него что-то определенно точно переменилось. Все стало иначе, былая усталость и раздражение от огромного количества невыполненных дел пропали, и на смену всему этому пришла лишь невесомость в глубине души и полное очарование душевным балансом и самим Семенюком. Татыржа смотрел на них двоих с ухмылкой и одновременным непониманием. Географ давно понял, что есть между этим мальчишкой и его давним другом какая-то химия, потому что их тянуло друг к другу, как два магнита, как две самые нуждающиеся друг в друге частицы, как инь и янь. Но он не знал, в чем смысл этой химии и чем она обусловлена. С другой стороны, а стоило ли ему знать? Он молча поднялся со стула, забрал свою сумку и поспешил удалиться, напоследок взглянув на Хесуса и на то, сколько же любви теперь было в его глазах. От прошлой усталости не осталось и следа. Всё, что он делал, — это смотрел на Вову, который так же неотрывно глядел в ответ, и все их чувства от одних только взглядов превозносились до чего-то абсолютно космического. Антон не знал, не мог даже предположить, что именно они испытывали рядом друг с другом, но точно понимал, что это не просто так. А все, что делается не просто так, создано Вселенной. Не стоит мешать ее замыслам. Быть может, они – это любовь всей жизни друг у друга. – Тучка? – недоумевающе спросил учитель, когда понял, что они остались полностью одни. Он и сам не до конца уследил, как так вышло, но сейчас это было действительно лучшим исходом событий для того, чтобы поговорить и, как сам Хес надеялся, помириться. – Почему ты здесь? – Алексей Александрович, я-я… – Вова замешкался и захотел закрыть лицо руками, но сумел сдержаться. Историк непонимающе смотрел на него, в глубине души искренне желая помочь и поддержать, хоть и осознавал, что ничего сделать не может. – Мне помощь нужна. С ЕГЭ. Они молча перешли к его рабочему столу, и Вова тут же высунул из рюкзака несколько папок с листами А4, полностью исписанными заданиями из разных блоков и вариантов экзамена по обществознанию. Значит, вопрос действительно учебного характера… И мириться Вова не хочет? Совсем? Губанов не понимал, что ему делать и говорить дальше. Он все еще ужасно винил себя за случившееся в тот день, все еще хотел исправиться и поговорить, но искренне не знал, как к Вове можно подступиться. Он ведь такой простой с виду, абсолютно понятный и обычный. Но, копая с каждым разом все глубже, ты понимаешь, что он – один из сложнейших людей в твоей жизни. Хотя бы потому, что он не скрывает своих слабостей. В отличие от Алексея Александровича. – Что именно ты не понимаешь? – учитель задумчиво вглядывался в формулировку заданий из тестовой части, изредка украдкой смотря на Владимира. Семенюк был внешне абсолютно спокоен: он тоже смотрел в собственные записи, вчитываясь, и пытался найти интересующие его детали. Как парню самому казалось, его тревогу могло выдать сбитое дыхание и мелкая дрожь в руках, однако Хесус, на удивление, этого не заметил. Парень молча показал пальцем нужные абзацы текста, и уж было хотел убрать ее, но почему-то… не смог? Он не мог найти объяснение этому чувству. Будто что-то не из этого мира, или не из его материальной части, заставляло его держать руку максимально близко с Губановым, и при этом сохранять изнуряющее их обоих молчание. Это напоминало каторгу, ебаную пытку, придуманную специально для Хесуса, и она ведь действительно работала. В миг к Губанову вернулось чувство вины и желание попросить прощения, захотелось прижать Вову к себе как можно сильнее и больше никогда не отпускать. Он долго терпел, боролся с самим собой, понимая, что подобное – это преступление над совестью, но все же не смог сдержаться. В следующую секунду Алексей Александрович накрыл ладонь Вовы своей и аккуратно сжал их, что есть силы. Вове на миг показалось, что он больше не может вздохнуть. – Простите, – прошептал он и зажмурился от подступивших слез. Семенюк ведь все так же его боялся… И это было самым ужасным фактом, который Алексей Александрович осознал весьма поздно. Он понимал, что можно все исправить, но в ответ боялся сделать только хуже и совсем оборвать их контакт, который стал учителю максимально дорог даже за столь короткий промежуток времени. – Можно я буду ходить к вам на консультации еще чаще? Я боюсь, что не сдам ничего. – Вова… Тучка, ну что же ты? – слыша, как мальчик всхлипывает, историк не мог думать ни о чем другом. Он молча встал, сократил между ними расстояние и крепко обнял юношу, как тогда, на прогулке. И у парня вновь пропали все боли. Не было ничего: ни холода школьных помещений, ни страхов, ни ломки из-за попытки бросить курить. Все вокруг, каждая мысль и каждый предмет, каждая личность, да и вся Вселенная в целом, были так беспомощны и по-своему наивны перед самым главным. Перед словом «Любовь». – Ну тише, тише… – историк нежно гладил Вову по плечам и спине, неторопливо покачиваясь из стороны в сторону, и не было в его жестах ничего, кроме безмерной заботы и желания защитить этого маленького принца от всех невзгод. – Я с тобой. Вова действительно напоминал принца, но маленького. Весь угрюмый, отважный, победоносный. Еще и лидер с раннего детства, хорошо воспитанный и даже знающий что-то об этикете. Честно, Алексей Александрович искренне хотел его так называть, потому что было за что. Этот мальчишка настолько внезапно ворвался в его жизнь и полностью перевернул ее, что теперь, в настоящем времени, он заслуживал от историка всего на свете. – Боюсь, мы не сможем заниматься в школе, потому что в моем кабинете иногда проводят консультации и по другим предметам, – он все еще не выпускал одиннадцатиклассника из объятий, стараясь не только успокоить, но и согреть. – Но, если тебе хочется, мы можем заниматься у меня дома. Возможно, не самое подходящее место, но других вариантов нет… Да и адрес ты знаешь, так ведь? – Да… – буквально прошептал в ответ Владимир и еще раз всхлипнул, уткнувшись носом учителю куда-то между грудью и плечом. Они так и стояли, не нарушая покой друг друга и покой их общего мира, который сейчас начал расцветать на глазах. Они знали, что им вовсе не нужно мириться словами, ведь Судьба сделала это за них. Вова по началу желал завести разговор, но потом понял, что не было в этом ни смысла, ни какого-то логического объяснения. Все уже было хорошо, им было еще лучше, и мир благоговел перед силой их уважения друг к другу. – Мне кажется, что у меня никогда ничего не получится, – совсем тихо признался Владимир спустя какое-то время. – Жизнь такая сложная, и я… Хес. Я не знаю. Я будто не успеваю уследить за всем, я… Он прервался и сильно напрягся всем телом. Хесус обнял его покрепче. – Я будто не заслуживаю столько новшеств в жизни. Я не верю, что это подкинуто мне собственной Судьбой. Губанов неожиданно прерывал объятия, чем вызвал в Вове волну тревоги и беспокойства. Мужчина осторожно сел за стол и достал небольшой листок бумаги и обычную черную ручку и принялся что-то писать. Если честно, Семенюк не особо понимал, что происходит. Он молча наблюдал, ожидая развязки данного действия и его же результата, как вдруг, получил этот листочек прямо к себе в руки. На нем было всего два слова на неизвестном Вове языке. – Что это? – Латынь, – Хес вел себя так, будто не сделал ничего странного. Вова окончательно запутался. – Я ее давно знаю. В универе учили для написания секретных посланий. – Оу… Вот как. А что это значит? Парень повертел листочек в руках и почесал бровь. «Carpe diem». Звучит красиво, если, конечно, Вова сумел правильно прочесть. – Лови мгновение.