Noli me tangere

– Денис! Подожди! Голос Мазеллова, эхом разлетевшийся среди бесконечного коридора школы, звучал особенно взволнованно и нервно. Парень потирал руки, кусал губы и буквально ёрзал на месте от нетерпения. День его был до одури странным: то ручка на очередном дополнительном занятии по литературе перестала писать, то в окне промелькнула птичка, показавшаяся ему какой-то чересчур необычной, то забыл забрать сдачу на завтраке в столовой. Илья мелочи жизни ценил и любил, но не всегда умел обращать на них должное внимание. Все вокруг казалось ему одновременно простым, но написанным невероятно сложным, хитросплетенным языком, понятным лишь немногим. Мир и вовсе был для парня странным – сегодня что-то есть, а завтра уже нет. Будто все, что когда-то было создано, даже неодушевленное, имело заранее предначертанный срок жизни. Все вокруг состоит из жизни. Люди и сами не видят, как придают этому огромное значение: дети верят в бродящие по их спальням по ночам игрушки; взрослые обращают внимание не на срок годности покупаемых ими товаров, а на срок их жизни, их непосредственного существования. Для самого Ильи все вокруг живое. Настоящее, чувствующее, но непонятное. Мазеллов считал, что Денис состоит из жизни. Один только взгляд Коломиеца раскрывал всё его душевное нутро и мысли, будто бы выворачивая душу юноши наизнанку. Илья любил его глаза до одури, потому что ни в чем ином он никогда не встречал такую искренность, свет и милость. Над Денисом смеялись, обсуждали по углам школьных коридоров, осуждали за следы порезы и ожоги на запястьях, но Мазеллов, видевший в этом искусство, осуждал их в ответ. Он вообще порой хотел уничтожить всех ненавистников и завистников Коломиеца, которые своим поведением разрушали свет внутри одноклассника. Он ведь такой хрупкий, такой блядски ранимый, такой… Настоящий. Он чувствует все не только сердцем, но и уничтоженными, израненными руками, изрезанным телом и убитой душой. Денис колеблется в диапазоне между отчаянием и надеждой, мучается, теряется, и даже несмотря на это, остается для Илюши самым живым. Мысли настолько вскружили парню голову, что он и не заметил, как остался на этаже наедине с Денисом. Тот стоял рядом, тоже слегка нервно колеблясь, и все еще искренне не понимал, зачем же Илья подозвал его к себе. Он слишком устал за сегодня, слишком все надоело и достало, слишком действовало на нервы, слишком выгрызало голову изнутри, слишком-слишком-слишком… Все было отвратительно, и все было из-за Коломиеца. Как всегда. – Так чего ты хотел? – Мазеллов вздрогнул и тут же «вернулся» в реальность. Денис показался ему слишком отстраненным. – Мне бы домой, сам понимаешь… дела. – Извини, я не займу много времени, – на лице парня отразилось беспокойство и он, дрожащими руками сняв рюкзак с плеч, принялся искать там что-то. Атмосфера была жутко неловкой: Ден чувствовал себя не в своей тарелке, потому что Илья занимал слишком много его личного пространства. Все было как-то неправильно, невовремя, не в том месте и не в то мгновение, и Коломиец стремился спрятаться, как последний трус. Выбора не было – он должен был дождаться момента, когда Илья достанет что-то из рюкзака, а потом мог и уйти. С другой стороны, что, если это совсем неважно, и Денис может сбежать прямо сейчас? – Я ужасно долгий, бля… прости. – За что извинился? – он хихикнул, почесал за ухом и с интересом взглянул на дрожащие руки Ильи, который все еще что-то прятал в рюкзаке, но на этот раз намеренно. – Что там? Мне же интересно. – Правда? Оно вырвалось не специально, и Мазеллов не смог себя проконтролировать. Важность этого момента, этого разговора и этих слов была настолько высока, что он дрожал не от страха, а от ощущения беспомощности перед Судьбой. Все было решено за них. Вселенная была уверена, что они встретятся, что настанет день, когда Илья отдаст Денису *это*, и что оно изменит все, что есть и будет после них. Илья боялся своих чувств сейчас. Он не знал, насколько прав в собственных суждениях, насколько Коломиец правильно поймет его, насколько все это адекватно с его стороны в принципе, но он не мог больше терпеть. Нежность, невероятная нежность рвалась из его души при каждом взгляде на Дена, даже несмотря на то, что он все еще почти не знал его, и сил игнорировать это больше не было. – Ты так и не покажешь, что прячется внутри? – Денис будто намеренно игнорировал вопрос Ильи, продолжая настаивать на своем. Мазеллов смирился и молча открыл рюкзак, а затем дрожащими руками достал оттуда самого обычного журавля из бумаги. Это было обычное оригами, которое, на первый взгляд, не представляло из себя ничего серьезного, но с каждой секундой оно казалось Дену все более особенным и иным. Они молчали. Илья продолжал прижимать журавлика к себе, будто не желая отпускать, а Денис просто не знал, что сказать. Почему-то он потерял всякое желание нарушать тишину, понимая подсознательно, что от этого потеряется всякая интимность и уникальность момента, словно разговоры сотрут всю особенность и нежность. Они смотрели друг на друга, не отрываясь, и Илья чувствовал себя самым преданным рабом Дениса, самым его искренним слугой. Денис был иным. Он даже смотрел на Мазеллова сейчас как-то иначе, прекрасно понимая, чего они оба хотят, но не позволял себе приблизиться к нему ни на миллиметр. И это мучило. Буквально пытало, разрывало на части, заставляло мысленно кинуться Коломиецу в ноги и умолять, всеми оставшимися силами просить одарить Илью таким же преданным взглядом, каким он ежедневно одаривал Сережу. Потому что Илья знал: он завидует. Завидует этому наглому лжецу и подлецу, который получает все, что только может, от самого светлого существа школы, и при этом продолжает его игнорировать. Мазеллов считал его не просто гадом, а скорее настоящей сволочью, и больше всего на свете желал отомстить. Он не знал, что происходит между Сережей и Денисом, он не понимал сути их связи и не мог отыскать ее начало, но прекрасно помнил тот эпизод в туалете и помнил все, что услышал и увидел со стороны Коломиеца в тот день. Этого было вполне достаточно чтобы Пешкова возненавидеть, но сам Илюша убеждал себя, что таких эмоций просто испытывать не мог. Он обманывал себя, обманывал всех и сдерживал в себе порывы настоящей ярости и агрессии просто из-за того, что не имел никакого выбора. Он мог только терпеть: кидаться на стены, оставаясь наедине с собой в комнате после занятий на гитаре; сдерживать крики, закрывая рот обеими руками и корчась от боли в кабинке школьного туалета; заставлять себя улыбаться сквозь порывы ненависти от одного взгляда на людей. Мазеллов никогда не сдерживал себя, кроме ситуаций с ненавистью, потому что лишь настолько отвратительные эмоции он не принимал в собственной душе. Денис ведь… любит Сережу? Так почему тогда Илья позволяет себе ненавидеть человека, который имеет невероятный вес в жизни объекта его же любви? – Этот журавлик… он… – Илья мялся, но заставлял себя говорить дальше, потому что знал, что если не сейчас, то никогда больше. Руки подводили тремором, но он даже сквозь тряску сумел протянуть оригами Денису и тут же сдался. От волнения голова закружилась настолько, что пришлось опустить голову и часто неглубоко дышать, дабы совсем не потерять голову. – Журавлик… – Почему ты так боишься? Что с тобой происходит? «Потому что от этого подарка зависят наши отношения и моя жизнь». «Потому что ты самый красивый». «Потому что я не могу без тебя дышать». «Потому что это Ты, Денис». Илья нервно перебирал в голове все варианты ответа, но так и не мог понять, что подойдет сюда больше всего. Сердце билось так часто, что буквально рвалось на части, и от ощущения бесконечной погони за умиротворением внутри его начало тошнить. – Этого журавлика я сделал сам, – наконец поднял голову парень и сумел продолжить рассказывать. В глазах Дена светился интерес. Он очарованно глядел на оригами, крутил его и рассматривал максимально внимательно, параллельно слушая каждое слово Мазеллова. Он от такого аж немного завис, наблюдая за столь милой и доброй картиной, которая максимально грела еще недавно встревоженные сердце и душу. – Я с детства умею их делать. Бабуля научила, и мне, как видишь, пригодилось. Они переглянулись и одновременно захихикали. – Если честно, я не знаю, понравится тебе или нет, но для меня это очень-очень важно. Я сделал его для тебя, потому что после того дня, – он осекся, смотря на реакцию Коломиеца, но тот даже бровью не повел. Все было в порядке. – Я все еще держал в голове твое рваное дыхание и этот гребанный взгляд. Денис, прости, я не мог не отдать его тебе, я просто… Я не знаю. Журавли – это символ надежды в моей семье, и конкретно для меня, и знаешь… Я подумал, что у тебя есть все на свете, у тебя есть все силы мира, потому что ты умеешь любить и ты верный, но тебе не хватает надежды. Тогда, раз я обладаю такой силой, почему я не могу поделиться ею с тобой? Вновь повисло молчание. Денис неотрывно глядел на Илью, будто прожигая у него дыру где-то между щекой и шеей, но не показывал абсолютно никаких эмоций. Самому Илюше сказать-то было больше нечего, поэтому он терпеливо ждал. Честно, казалось, что все кончено. Раз Ден молчит, значит ему ничего не понравилось, и все это стало очередной актерской игрой, которую Мазеллов испытал лично на своем опыте. Хотелось жалобно взвыть, кинуться куда угодно, лишь бы не сталкиваться с этим пронзительным взглядом и не слышать грубости и отказа от Коломиеца, не чувствовать себя безнадежным и брошенным. Илье казалось, что секунда равна вечности. От стресса он даже стал понемногу кусать губы и сжимать ладошки в кулаки, которые так и хотели схватить Дениса за плечи, потрясти и добиться хоть какой-то реакции. – Это все так… Ох. Когда Коломиец внезапно заговорил, Илья дернулся, но тут же вернул лицо и максимально расслабленно-серьезный вид. – Илья, я не знаю, как поблагодарить тебя, – Денис закончил фразу уже шепотом, потому что стоял и обнимал Мазеллова настолько крепко, насколько мог. Ему захотелось на миг забыть обо всем и просто разрыдаться другу (другу ли?) в плечо, рассказать обо всем, как есть, выпустить все эмоции и ощутить умиротворение и счастье. Ден желал ощутить хоть что-то хорошее, не важно, яркое или не очень, но Судьба крайне редко позволяла ему такие вольности. – Ты даже не представляешь, как мне нравится. Спасибо, спасибо, спасибо… Я могу бесконечно благодарить. Это все было так не похоже на Дениса. На того Дениса, который много хмурился и прятал улыбку за ладонью, который курил больше, чем ел, который плакал только когда резал себя, и то очень тихо, который-который-который… …который никогда так не благодарил Илью. Денис ведь умел это делать. Мазеллов заранее знал, был уверен больше всех на свете. Но в обычной жизни он всегда вел себя иначе, совсем закрыто и чуждо, поэтому подобные живые эмоции, подобное смущение и нелепая улыбка на лице Коломиеца сейчас – все это было самой настоящей наградой для Ильи. – Ты научишь меня потом делать таких же? – неожиданно спросил Ден, когда они уже вместе спускались по лестнице вниз. Илья кивнул и умиленно улыбнулся, по-прежнему зависая где-то в глубине собственных мыслей. Весь сегодняшний день был таким ненастоящим, будто из чужой книги или фантазии. Все шло так, как он хотел, и даже лучше, и это просто не могло не радовать. – А в нем и правда живет… Надежда? – Да, – совсем тихо ответил Мазеллов, и все остальное время они решили провести в гармонии с тишиной. На момент выхода ребят из гардероба, коридор уже был почти полностью пуст. В фойе сидели несколько мамочек и о чем-то не слишком оживленно переговаривались, где-то в глубине кабинетов слышались беседы учителей, которые еще не успели уйти домой. Денис слушал все вокруг слишком внимательно, и из-за этого даже не сразу заметил стоящего на посту охранника отца. Они немного нелепо переглянулись, и Коломиец-младший тут же протянул ему бумажного журавля, которого до этого бережно нес в ладонях. Илья стоял за спиной парня, будто бы сторожа, и улыбался, но молчал. Он не до конца мог сконцентрироваться на том, о чем говорили Коломиецы, поэтому просто наблюдал за всем вокруг, стараясь расслабиться и погрузиться в собственный внутренний мир. Они вышли из школы почти синхронно. Илья немного завис у двери, поэтому пропустил вперед двух преподавателей у младшей школы, а потом поспешил удалиться сам. Денис ждал его, параллельно забавно прокручивая подарок в руках. Он все еще не понимал, чем заслужил такое, что все это значит и почему Мазеллов к нему так добр, но старался с уважением принимать все, что давалось. Он знал, что будет верен Пешкову до конца, что Илья никогда и никакими подарками не сумеет забрать его сердце. С другой стороны, кто знает, хочет ли этого сам Илюша, или он действительно ценит Дена как дорогого друга? Вопрос был настолько простым и понятным, что раздражал, потому что Коломиец попросту не знал на него ответа. – Я не хочу уходить, – сознался Мазеллов, когда они оказались у главных ворот школы, и Денис понял, что он тоже не хочет. – Спасибо, что принял подарок. Пусть он бережет тебя. Они молча обнялись. Момент автоматически попал в копилку счастливейших воспоминаний. – Ты хороший, Илья. Ты добрый друг. «А ты просто самый лучший». – С тобой ничего не случится, – прошептал Илья, после чего первый расцепил объятия и рванул в сторону тропинки, ведущей в парк. Денис не сумел бы догнать его, да и не хотел. Журавлик мирно отдыхал в его руках, а значит, все было хорошо. Надежда жила в нем, переходя прямо в сердце Дена, и она заставляла все вокруг цвести. Даже если это была середина отвратительно-холодного ноября. Даже если начинался дождь. *** Щелканье ручки. Нервное дыхание. Шепот. Вова ненавидит подобные моменты и старается избегать тишины вокруг, но тишина в собственной голове в этот раз перебарывает все на свете. У него сейчас будет тест по обществознанию, к которому он абсолютно не готовился. Заигрался вчера вечером, еще и уснул за столом, а когда проснулся, то времени уже не хватало. Там и выбор был небольшой: либо бежать из дома вон, пока не прилетело, либо готовиться, но так и не явиться на уроки. Семенюк нервно ерзал на стуле, перебирая в руках немного погрызенный карандаш, и наблюдал за сидящим за столом Хесусом. Мужчина был сегодня каким-то странным. То ли напряженным, то ли злым, то ли уставшим. Он все никак не раздавал листы с заданиями, что-то в них исправляя сразу после распечатывания, тем самым принуждал одиннадцатиклассников еще сильнее тревожиться. Дети перешептывались, что-то обсуждали, спорили. Кто-то продолжал пытаться что-то заранее записать, но даже это не могло отвлечь Губанова от дел. Вову это пугало. Может, что-то случилось? Он настолько ушел в размышления, что не заметил, как Хес оказался перед его носом с двумя листочками. Один из них был бланком ответов, а второй – самими заданиями, коих вышло в сумме около 20. Историк молча протянул ему листы, после чего поспешил к ученикам на двух других рядах. Вову это даже задело. Не будет ни улыбки, ни «тучки», ни какой-то забавной фразочки? Почему так? Он не заслужил? И только в следующий миг, перебирая листы, ранее полученные прямо из рук преподавателя, Владимир обнаружил среди них листок формата А5 с какой-то запиской. Сначала он подумал, что тот просто по ошибке попал сюда, и уж было хотел вернуть его Алексею Александровичу, но потом, вчитавшись, передумал. Это была записка. И кажется, она адресована именно Вове. – Блядская латынь, – выдал парень одними губами, чтобы никто ничего не заподозрил, после чего полез в переводчик. Да, он совсем не знал язык, на котором переписывался с ним же его (любимый) учитель, и что? Всякое в жизни бывает. «Nubes, novum alumni veniet in 20 minutes. Cave. Non placet eis statim» Вова несколько раз перепроверил правильность написанного, а потом прочитал перевод. «Тучка, новенькие придут через 20 минут. Будь осторожен. Они мне сразу не понравились» И что это может значит? Почему Вове нужно быть осторожнее? Парень напрягся всем телом. Все это было так странно… Новенькие, разговор о которых он уже слышал, грустный Алексей Александрович, еще и тест. Ужасно! Почему он просто не может уйти с уроков и избежать той опасности, о которой думает Губанов? Почему он вообще… беспокоится о Вове? Зачем? Если честно, Вова не мог понять ни своих чувств, ни чувств учителя. Их взаимоотношения, вероятно, выглядели со стороны максимально странно. Два человека, у которых нет ничего общего, цепляются друг за друга, как за наилучшее спасение. Где вообще такое еще встретишь, как не в собственной жизни? Семенюк давно понял, что по его истории можно книги писать, и снимать фильмы, но не настолько же… И все-таки, почему Губанову настолько не плевать? Почему он отдал ему пальто на прогулке в парке, почему обнимал во время извинений? Если ему настолько не все равно, зачем тогда было кричать и бить практически по лицу, зачем было мучать и доводить до истерики, зачем-зачем-зачем он все это делает? Кто он? Почему именно он работает в этой школе, а не какая-то заносчивая старушка, почему он помогает Вове решать тесты вне уроков, даже если устал и хочет скорее домой? Почему Хесус дал ему свой адрес, почему пригласил, почему-почему-почему? Почему и без него хорошо, но с ним легче? – Можно выйти? – сорвался Семенюк и резко подскочил с места. Губанов оторвался от проверки тетрадей и непонимающе оглядел ученика, но, заметив на лице того тревогу и своеобразный страх, молча кивнул. Вова в эту же секунду выбежал из класса прямиком к туалету. Слишком все заебало. Слишком устал, слишком непонятно. Слишком сложно жить рядом с этим Светлым человеком, не зная, что у него в голове. Хесус слишком сложный. Он молча присел на подоконник и достал из кармана пачку сигарет. Ни уборщиц, ни других детей в кабинках не наблюдалось, так что можно было позволить себе расслабиться. Вова безумно осуждал себя за подобные способы снять стресс, иногда буквально срывался и выбрасывал все зажигалки и пачки, но не мог побороть зависимость. Осознание потребления и того, как же сильно он ебашит собственные легкие, буквально убивало изнутри. Но ведь лучше умереть спокойным? Семенюк курил и пытался понять, что дальше. Все-таки, Алексей Александрович позвал его на индивидуальную консультацию, а значит, нужно выбрать день и время, когда он заявится к учителю в дом. Ехать было страшно, учитывая, что Хес мог и вовсе его не ждать, но раз позвал, то пусть принимает. Как будто после всей этой заботы и нежности со стороны учителя с ним может быть что-то плохое. Честно, у него не было желания возвращаться. Там тест на парте, Хесус загруженный и взволнованный, щелканье ручки и ветер за окном. Вове там дико нехорошо, неинтересно и чуждо. Зачем вообще приходить туда, если двойка в любом случае обеспечена, а лучше не становится? Вова просидел так еще пару минут, после чего потушил сигарету об подоконник и встал. В коридоре послышались детские голоса – видимо, кого-то из младшеклассников отпустили раньше, чем положено, на завтрак. Ему очень не хотелось возвращаться в класс, но еще больше – сталкиваться с детьми, которые потом с большой вероятностью сдадут его курящего своему классному руководителю. Пришлось сделать вид, что он умывался, а затем уйти ближе к кабинету истории, где все еще было подозрительно тихо. Как только Семенюк зашел внутрь, Алексей Александрович вскочил и бросил на него встревоженный взгляд: – Вова, подойди сюда, пожалуйста. Юноша вздрогнул, но не сумел оспорить просьбу учителя. Просьбу ли? Они стояли вплотную друг к другу, как пару дней назад, только класс на этот раз был полон учеников, которые и не стремились обращать на мужчин хоть какое-то внимание. И правильно: Вовиных друзей, Максима и Влада, не было, а остальные не то что сильно интересовались жизнью парнишки. Вова тяжело дышал, но молчал. Секунды летели одна за другой, но почему-то Хесус не торопился говорить. Время будто остановилось для них, и учитель стремился обуздать беспокойство и страх, в то время как Владимир старался лишний раз его понять, хоть то и было невозможным. Он наконец взглянул в два глубочайших океана напротив и утонул там же, теряя самообладание. Захотелось нарушить субординацию и просто прижаться к преподавателю без лишних мыслей. Просто стоять, обнимать и робко, буквально еле слышно шептать в плечо единственное слово: «Почему?». Семенюк знал, что подобное вряд ли будет одобрено, что Хес точно не оценит и потом опять повысит голос, да так, что стены дрожать будут вместе с Вовиными руками, но он не мог себя контролировать. Парень не понимал ни его, ни себя. Мир вокруг юноши, выстроенный до этого из принципов и фактов, стал теперь состоять из чувств и вспышек положительных эмоций, и это пугало. Вова не знал, что дальше, не знал, куда себя деть и зачем, но все это было так неважно сейчас. Он мог думать в данный момент только о тяжелом взгляде голубых глаз, который мог скоро сделать дыру в его макушке, и о том, как же страшно быть под прицелом двадцати взглядов, когда ты полностью отдался чувствам. Отдаваться чувствам страшно. Еще страшнее жить ими. – Что же ты делаешь, тучка? Шепот. Его шепот, совсем невесомый, сказанный таким теплым голосом, вскружил Вове голову. Он не понимал, что происходит внутри при виде Губанова. Почему расширяются зрачки, почему хочется любоваться на него и не отпускать никуда? Почему разговоры с ним, даже чисто по учебным темам, становятся интереснее посиделок с друзьями? Почему так, почему он такой завораживающий, почему он, блять, такой живой и настоящий? Откуда он взялся, и почему он больше не выходит из Вовиной головы? Семенюк не стерпел. С другой стороны, на его месте никто бы терпеть не смог. Он совсем осторожно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, накрыл руку преподавателя, которая лежала на столе, собственной, и чересчур нежно погладил ее. У Алексея Александровича выгнулись брови, но Владимира он не оттолкнул. Лишь немного сжал ладонь в кулак, как бы опасаясь. – Вова… - продолжал учитель шепотом, но парень игнорировал все его слова. Они будто делились энергией друг с другом, разделяя все отрицательные эмоции между собой и тем самым уничтожая их. – Вова, тучка… – Алексей Александрович? У парня дрогнула рука, и он резко отскочил от Хесуса в противоположную сторону. Один из его одноклассников, местный отличник, закончил работу раньше остальных и, видимо, захотел сдать. Губанов молча подошел к нему, забрал листы с заданиями и кивком показал, что все в порядке. Вова все также держался на месте, не желая более рисковать. – Вова, подойди сюда. И снова голос, перед которым парень устоять никогда в жизни не сможет. Подошел. Выбора не было. – Ты можешь не сдавать работу. Ответь на записку, пожалуйста, и отдай ее мне, чтобы не заподозрили, – Хесус смотрел на него с максимальным спокойствием, но его выдавало неровное дыхание и недавно покусанные губы. – Ты в порядке? – Да. – Тогда что было? – Напишу. С этими словами одиннадцатиклассник молча направился в сторону собственной парты. Для написания ответной записки пришлось вновь залезть в переводчик (Вова все еще не понимал смысл такой конспирации, но это было даже забавно, нежели странно). Когда все сдавали работы, парень протиснул листок между заданиями и бланком ответов и принялся ждать реакции. Хесус достал записку мгновенно, как только собрал все работы, и был ошарашен ответом. Все стало еще непонятнее, но не менее интереснее. «Ego confusa de me. Im' non timere novum alumni. Im' timere me» *** В коридоре после урока было столпотворение. Одиннадцатиклассники, а вместе с ними и другие ребята, окружили двух новых парней, прибывших сюда по обмену. Во время разговора они выяснили, что те, несмотря на скудный вид, были из весьма богатых семей и имели на эту школу большие планы. Другими словами, два сынишки богатых папочек приехали ради большой вечеринки и безудержного веселья. Найти его здесь, разумеется, не выйдет, но они планировали сильно постараться. Вова присоединился к толпе одним из последних, потому что заинтересованности в происходящем, мягко говоря, не было. К тому времени в школу наконец заявились Макс и Влад, так что стоять было не так скучно. Идей для разговора не возникало, поэтому Семенюк молча ждал мгновения, когда толпа разойдется сама по себе и он сможет как следует изучить новоприбывших. Голоса вокруг не утихали. Из-за шума было сложно уловить мимолетные фразочки Павлова и Ломакина, которые старались хоть немного разбавить атмосферу. Они не понимали, почему Вова так напряжен, но по одному его лицу было понятно, что что-то уже не так, и будет еще хуже. – Все нормально? – Максим слегка коснулся плеча Семенюка. Тот молча кивнул и продолжил прожигать толпу взглядом. Со стороны могло казаться, что парень в подробностях представляет, как уничтожает всех и все, и как постепенно скопление людей превращается в пустышки, оставив лишь двух новеньких в центре. – Вов, что происходит? – Вы их видели? – Нет. Мы пришли позже, – Ломакин пожал плечами. Павлов непонимающе смотрел на друзей, все еще подсознательно волнуясь за состояние Вовы. Да, он видел его разным, но его никогда не пугала столь выраженная отрешенность Владимира, и тем более, его взгляд. – А ты? – Тоже нет, – он глубоко вздохнул. – Не нравится мне все это. Люди наконец начали расходиться. Скоро начинался урок, но компанию это нисколько не волновало, поэтому Вова первым делом рванул прямо в поток людей, дабы втиснуться поближе и столкнуться наконец с теми учениками, о которых сейчас уже говорила половина школы. Его друзья, Влад и Максим, поспешили за парнем, но не везде успевали, поэтому затерялись где-то среди других учеников. Семенюк наконец увидел то, что хотел. Они были странными. Мягко говоря. Первый выглядел менее привлекательно, чем второй: высокий, со странно покрашенными волосами (кажется, это называется «сплит», но Семенюк не знал наверняка) и с дорогим телефоном в руках. На голову была натянута повязка с заячьими ушами, которые лишний раз придавали его внешнему виду некой придурковатости и даже отталкивали от парня. Он и говорил странно. То с придыханием, то наоборот резко и громко, и поэтому Владимир не до конца понимал сути всего, что тот озвучивал. Из разговоров школьников можно было понять только, что его зовут Коля, но он просит звать себя по-другому, ссылаясь на псевдоним. Глупость, да и только. Второй парень больше заинтересовал Вову. Он был не ниже первого, но с полностью темными волосами и черной маской, натянутой на половину лица. Проницательно-уставший взгляд показался Семенюку не очень приятным, но это не отменяло того, что юноша, стоящий перед ним, был симпатичным. Разумеется, не настолько, как тот же Губанов, но лично для Владимира подобное сравнение было преступлением над совестью. Судя по одежде, второй юноша тоже был из обеспеченной семьи, а из разговоров детей Вова понял, что его зовут Ваня. Не так уж и плохо, ведь обычно в эту школу из подобных семей приезжали всякие Рейно и прочие. – Вы новенькие? – наконец спросил он, когда толпа окончательно разошлась. Коля с некой мерзостностью улыбнулся, кивнув, а Ваня сразу протянул руку для знакомства. – Меня Вовой зовут, и кажется, я ваш одноклассник. – Вов, давай я дам тебе пару зеленых, и ты отъебешься? Нам не до этого, поверь. – Коля? – Ваня толкнул его в плечо и нахмурился, а когда повернулся лицом к Семенюку, постарался улыбнуться максимально спокойно. – Мой друг хотел сказать, что мы планируем сами, э-э… осмотреться. Нам правда не до знакомств, Вова. – Можно было и по-другому сказать, – парень закатил глаза и поспешил отойти от новеньких. Какие-то они… чужие. И мерзкие. Оба. Даже Ваня с его этой «добренькой» улыбкой. Семенюк знакомство не оценил. Неприятный осадок чересчур саднил душу, во рту появился заебывающий привкус горечи, а в голове поселилась бесповоротная пустота. Все было в этих новеньких странным, начиная с их статуса в обществе и заканчивая поведением. Как будто их деньги хоть что-то решали здесь, где нищими, по сравнению с такими детьми, были все поголовно… Он шел по коридору в сторону туалета и думал только об этом, так и не вспомнив о ситуации, произошедшей с ним и Губановым меньше часа назад. Владимир не сильно хотел будоражить собственную душу, потому что прекрасно понимал, чем подобное может обернуться. Ему достаточно было этих двоих, коих он обозвал гандонами в глубине души, а еще хватало сигареты, которую он вновь планировал скурить. Что еще нужно для душевного спокойствия? Уже вечером, на выходе из школы, Вова понял, что все еще не может выкинуть этого Николая из головы. Он такой грубый и странный. На всех уроках тот вел себя максимально грубо, как не позволяли себе даже самые отбитые ребята. Он не был похож на «своего» здесь: всё ему не нравилось и вызывало агрессию, а желание переделать целый мир под себя порождало полное безразличие к уже устоявшимся правилам и ценностям. Ваня был другим, но иногда будто поддакивал Коле во всем. Они периодически спорили, совсем мельком, но этого было достаточно для Вовы, чтобы сложить примерные психологические портреты обоих. Он и не заметил, как свернул ко второму выходу с территории школы. Учебное заведение было не совсем компактным по размеру, поэтому здесь имелись два входа: основной и запасной, которым чаще всего никто не пользовался. Там ходили только по надобности, и как правило те, кому от него было удобнее ехать домой. По случайности подобных учеников было явное меньшинство, так что данный вход и остался запасным и по своей сути, и по названию. Вова не любил ходить сюда. Ему не нравилась ни атмосфера за школой, ни пустые дороги и тишина вокруг. Обычно оно не вызывало столь резких эмоций, но конкретно сейчас парню хотелось просто закопаться, лишь бы только не оставаться среди пестроты темных стволов деревьев и среди тишины одному. Непонимание в его голове превышало рамки дозволенного, поэтому он попросту боялся самого себя слушать. В глаза бросилась забавная деталь. На заборе ворот школы вертикально вниз была написана фраза «Нас наебали!». Ничего особенного на первый взгляд, но судя по тому, как потерлась в некоторых местах и слезла белая краска, этой надписи было уже пару лет, и никто и не планировал ее убирать. С другой стороны, а нужно ли это, если она описывает в двух словах всю суть жизни здесь? Вова глубоко вздохнул. – Вас наебали. Надеюсь, что меня хоть не наебут. *** – Сереж, ты снова меня не слушаешь? Куданова недовольно глядела на Пешкова, который старался держать максимально спокойное лицо. Он невероятно устал, очень хотел спать и уединения, а не слушать назойливые разговоры одноклассников, поэтому и позвал девушку уединиться. Она говорила не меньше, чем остальные, но ее не слушать или хотя бы не внимать каждому слову было проще, да и голосом своим Даша не создавала непонятный балаган из различных звуков. – Слушаю, – недовольно отозвался Сережа и почесал кончик носа. – Ты говорила о том, что тебе не нравятся новенькие, что они «ебать какие выебистые», и что ты сфоткала их вместе и по отдельности. Я ничего не упустил? – Вау, – только и выдала Дарья. – Все верно. Нет, ну блин, ты вообще слышал их речь?? Они так этими деньгами кичатся, буквально в каждом предложении упоминают то, насколько богатые, да еще и всех стремятся нахуй послать. Они мерзкие, Сереж, я тебе говорю. – Да… – продолжал соглашаться со всем парень, то и дело покачиваясь из стороны в сторону и смотря вокруг. Голова начинала немного гудеть от переизбытка информацией, но он старался терпеть, чтобы не обидеть Куданову. – Подожди, мне звонит кто-то. На телефоне высветился слишком знакомый номер. Денис? – Алло? – девушка притихла, прислушиваясь к голосу по ту сторону трубки, и одновременно не желала мешать Сереже говорить. – Денис, случилось что? Я занят. – Э-э-э… Было слышно, как он колебался. Может, что-то действительно случилось, а Пешков не в курсе? Они виделись около часа назад, курили в туалете одну на двоих, и все было нормально. Что могло пойти не так? И почему Сереже не все равно на состояние Дениса? – Что случилось? – Я хотел сказать… Ты сигареты забыл в толчке на подоконнике. Я принести не смогу, извини, мне надо домой. Забери потом, ладно? – А… Да. Хорошо. Они не попрощались, и Коломиец сбросил звонок. Это было в его манере, но сейчас почему-то даже подобный жест насторожил Пешкова. Денис не делал этого по привычке, потому что боялся, что звонок или встреча может быть последним, из-за чего не желал подтолкнуть Судьбу к тому, чтобы устроить ему очередное прощание с важнейшей частью его жизни. Сергей не мог всегда понять подобных мотивов, иногда даже остро подкалывал парня и долго смеялся, но в глубине души чувствовал единение с подобным мировоззрением и позицией. Чем больше ты молчишь, тем дальше для тебя конец, даже если он неизбежен. – Даш, мне надо наверх подняться. Я до туалета и обратно, – девушка сильно поменялась в лице, и Пешков мысленно выругал себя за это. – Надо сигареты забрать. Я на подоконнике бросил и съебался. – Только вернись, ладно? – Вернусь, я не мудак. С этими словами парень рванул с места к лестнице, а оттуда уже на четвертый этаж, в туалете которого и должна была остаться его пачка сигарет. Еще в коридоре он чувствовал неладное, словно скоро случится что-то нехорошее, или странное, или пугающее, но это не могло остановить Сережу, особенно когда на кону стояли сигареты. Пустые коридоры и кабинеты создавали свою атмосферу. С другой стороны коридора были еще ученики, в том числе и какая-то часть новеньких из других классов, которые тоже прибыли по обмену, но поблизости Сергея не было ни души. Он молча уверенно двигался к двери в туалет, игнорируя шум, который давил на виски ноющей болью, и ни о чем не думал. Он слишком вымотался, поэтому хотел молча забрать то, что принадлежало ему, и вернуться к Дарье, а потом, придя домой, завалиться спать. В туалете было непривычно холодно. Кто-то из уборщиц пришел после них с Деном и оставил окно открытым, поэтому теперь в помещении невозможно было находиться без куртки и свитера под ней. Сережа не был из «мерзлявых» людей, но почему-то сейчас его пробирало до чертиков. Мерзко и зябко. Сережа сразу принялся искать добычу, то есть пачку, подсознательно почему-то ожидая наёба. Вдруг Денис все это подстроил, и сейчас будет что-то страшное, и он убьет сначала его, а потом себя? Блять. Откуда вообще такие мысли? Пачка сигарет действительно была на подоконнике. Коломиец тщательно спрятал ее под каким-то странным чистым листочком, видимо, чтобы не спиздили, но не оставил никакого послания. Даже скучно. В его вкусе и стиле было писать какие-то странные записки и прятать их в местах, где Пешков чаще всего обитал, а потом делать вид, что ничего не было. Поначалу Сережа даже побаивался подобных действий, но в итоге привык и скорее игнорировал, чтобы не провоцировать на продолжение. Денис ведь ебнутый на голову, просто поехавший, он может сделать все, что ему только вздумается, даже если это выходит за рамки общепринятой морали. – А чего ты здесь один? Сережа вздрогнул и резко обернулся. На пороге стоял незнакомый ему парень с темными волосами и маской на половину лица. Глаза, то ли пьяные, то ли накуренные, выдавали его собственным блеском – он сразу бросился в глаза одиннадцатикласснику и показался чересчур уж неестественным. Они молча смотрели друг на друга, будто изучая, и Ваня первым нарушил молчание. – Классно выглядишь. Где кудри делал? – Родился с такими, – сквозь тяжелый вздох процедил Пешков, когда Бессмертных принялся сокращать между ними расстояние. Он стоял у зеркала и смотрел, как Ваня ходит кругами, будто дикий зверь, изучает повадки Сергея, но пока не решается вплотную подойти к чужому плечу. – Кто ты и чего хочешь? – Меня еще и не узнали? Как ужа-асно, - он рассмеялся, и смех постепенно перетек в явно натянутую доброжелательность. – Я всегда клюю на красивых мальчиков, если ты еще не в курсе. – Блять? Они помолчали секунды две, а потом Иван достал из кармана странный листок. Уже издалека Сережа понял, что это была какая-то брошюра, которая не вызывала никакого первоначального доверия. Ваня настойчиво сунул ее прямо в ладонь Пешкова, не церемонясь, а потом обеими ладонями оперся на чужое плечо, наклонившись прямо к уху: – В субботу вечеринка в честь нашего прибытия. Приходи, красивая кудряшка. – Что ты сказал? – Ничего, – Ваня почувствовал, как Сережа напрягся, поэтому поспешил убрать руки, но от уха не отошел. – На лисичку похож. Будешь лисенок. Приходи, в общем. Увидимся еще. Пешков не успел осознать произошедшее, как вновь остался в туалете абсолютно один. В голове был лютый бардак. Почему, блять, самая странная хуйня происходит именно с ним и всегда максимально не вовремя? Что делать дальше? Это был тот парень, про которого говорила Даша, или...? Он молча поднял взгляд на собственное отражение. На него глядел абсолютно измученный, уставший парень с уродливыми мешками под глазами, сутулой спиной и давно израненными костяшками пальцев. Все это было настолько неправильно и странно, что Сережа подумал, что тот парень и его появление негативно повлияли на самочувствие и внешний вид Пешкова. Парень сжал руки в кулаки, тем самым смяв брошюру. Он определенно устал, он соскучился по дозе, он соскучился по ощущению дурости в голове и по сну в обоссаном подъезде вместо квартиры. Он себя сам выебал, заебал и доебал, он не мог больше терпеть и просто хотел головы себя лишить, лишь бы не чувствовать и не мучаться. Смятая брошюра отправилась не в мусорку, а в карман. Если Судьба бросила ему вызов, значит Сережа должен его принять. Кто знает, может блядки лучше поцелуев с асфальтом?