Noli me tangere

Холодный ноябрьский день. Суббота. Мерзкая погода изрядно давала о себе знать. По ощущениям начинался дождь, но на самом деле то была просто повышенная влажность. Дул ветер, кроны деревьев неторопливо покачивались в такт его потокам, оставшиеся на них листочки совсем ослабли и постепенно падали под ноги прохожим. Снега не было, но вся эта зябкость и сырость настолько раздражали, что выходить не хотелось от слова совсем. Недовольные лица людей, которые мелькали у магазинов или на автобусных остановках, были словно частью этого пейзажа – не существовало ничего вокруг, что могло настолько гармонично подходить к атмосфере и ощущениям от происходящего. Мусор под ногами, давно выброшенный и благополучно забытый, никого из «недовольных» не волновал – он словно жил отдельной жизнью, которую никто из проходящих мимо не смел нарушить. Окурки, целлофановые упаковки из-под еды, пластиковые стаканчики – это лишь малая часть того, что можно было встретить у себя под ногами. Вова шел намного медленнее остальных. Для него день был особенным, поэтому парень старался внимать каждому шороху, звуку или разговору прохожих. Он сильно оттягивал происходящее: Семенюку нужно было добраться до автобусной остановки, дабы доехать до дома Алексея Александровича, но, если честно, желания совсем не было. Он чувствовал неладное. Словно что-то большое, грубое и злое сидело глубоко внутри и собиралось диктовать свои правила о том, как Вове лучше поступить, как себя вести, и стоит ли вообще заявляться к учителю. Если честно, он боялся опозориться. Парень прекрасно понимал, насколько его неудачливость может его же погубить, поэтому всегда по жизни стремился сделать все идеально, особенно в ситуациях, связанных с Губановым. Это ведь всё так... по-другому? Так непонятно, так неправильно, так странно. Алексей Александрович был настолько другим и особенным, что позориться перед ним хотелось меньше всего на свете. Казалось, что одно неправильное действие с его стороны, один неправильный взгляд или вздох, и историк возненавидит его. В его ли это духе? Разумеется, нет. Вове, впрочем, не в первый раз удается себя накрутить. Он пришел на остановку позже, чем уехал очередной нужный автобус. Их не нужно было долго ждать: исходя из расписания, те ездили с разницей в 10-15 минут. Однако учитывая погоду и состояние Семенюка, даже четверть часа казалась ему вечностью. Вова много думал. О людях, о собственном состоянии, о предстоящей зиме, о вечности и о Нем. Почему он все еще не может отвязаться от образа Светлого человека в своей жизни? Почему именно Он? Света вокруг много, но именно в Губанове он такой особенный, будто бы самый настоящий. Почему именно в историке хранится настоящее золото, и можно ли назвать Золотом его? Вся эта нежность, тепло и свет, которые излучает Алексей Александрович. Искал ли Вова это, или ему нужно, пока не поздно, выбрать другой путь? Что если этот интерес приведет Вову к бесконечным неудачам и потерям? Потерян ли Вова сейчас? Автобус все еще не приезжал. Это начало раздражать. Парень неторопливо бродил вокруг остановки, наблюдая за прохожими, которые спешили спрятаться в стоящих рядом магазинчиках или под крышей. Дождь действительно начался, но почему-то Семенюк не ощутил на себе ни единой капли. Он не мог уловить поток собственных мыслей. Те, как легкие потоки ветра, пролетали мимо его разума, едкой болью отзываясь где-то в глубине души. Он безумно боялся и не хотел никуда ехать, потому что даже погода намекала на то, что из предполагаемого занятия не выйдет ничего хорошего. Вся эта тревога и мысли так заебали, что хотелось просто разгрызть себе голову и закричать, лишь бы не ловить очередной приступ паники и не пытаться отыскать в кармане пачку сигарет. Неприлично курить в общественном месте, тем более в таких количествах, в которых Семенюк рвался это сделать. У него дрожали руки, но по ощущениям все тело. Парень, сам того не понимая, накручивал себя с каждой секундой сильнее и сильнее, поток странностей в голове не останавливался, и казалось, что нет конца той панике, тому страху, которые сидели то в душе, то в глотке, вставая поперек и заставляя тихо кашлять в кулак. Вова смотрел по сторонам. Люди уходили, прятались, и вскоре оставили подростка наедине с дождем на ебучей остановке, куда даже не собирался ехать нужный автобус. Он неожиданно услышал тихий детский голосок. Маленький парень, максимум лет двенадцати на вид, стоял рядом с кустом и что-то снимал на телефон. Из-за дождя сложно было понять, что именно он хотел сделать, но Вова не желал подходить ближе. Мальчик мешкался, потирал тонкими бледными пальцами линзы очков, на которых собрались капли дождя, но не переставал держать телефон и что-то записывать. Это было даже забавно: взрослые, испугавшись обычного погодного явления, давно скрылись, а ребенок продолжал заниматься своим делом, словно и вовсе игнорируя бушующую природу. Вову по-своему умиляло данное зрелище. Он ведь тоже когда-то таким был, разве нет? Тоже бегал в дождь по улицам, искал странности вокруг, играл с мальчишками со двора, смеялся до осипшего голоса, а потом долго слушал от матери слова о том, что он может заболеть. Был, но давно перестал. Или все-таки нет? Автобус соизволил приехать. Вова обрадовался, рванул к нему что есть силы, угрюмо поправил странно спадающий с плеч капюшон, но в самый последний момент, уже заходя на ступени, обернулся. Все стало ясно. Мальчишка, что-то бормоча под нос, снимал сидящих на ветвях куста птиц и улыбался во весь рот, иногда даже хихикая. На душе стало тепло. Так ведь бывает? Мелочи жизни, которые другой и не захочет заметить, могут обрадовать тебя больше, чем всё, что есть в твоей жизни вместе взятое. Семенюк даже слегка рассмеялся себе в кулак. Бывает ведь, бывает… Хотя, кто знает, случалось ли такое с другими, или он единственный избран миром для подобных случайностей? Случайности ли это? На удивление парня, в автобусе даже оказалось единственное место для него. Чуть поодаль сидели другие подростки, громко о чем-то переговаривались, чем сильно отвлекали юношу от мыслей. Еще совсем недавняя тревога ушла вместе с тем мальчиком, осталась на автобусной остановке, среди холода и сырости, но на ее место пришло другое чувство. Волнение. Семенюк достал и разблокировал телефон, тут же включая одну из его любимых композиций. Он не знал ни жанра, в котором та была сделана, ни биографию самого исполнителя, но почему-то странное, непривычное для ушей одиннадцатиклассника звучание буквально запало в душу. Вова крутил ее на повторе каждый раз, когда переживал. Мелодия изрядно приелась, но не надоедала, а наоборот: хотелось напевать ее бесконечно, даже когда не представляется возможности. Он еще раз вчитался в название композиции и ник исполнителя, которые загорелись на экране заблокированного смартфона. Несмотря на свое плохое знание английского (возможно оно было хорошим, просто Вова привык чувствовать себя хуже других), парень прекрасно понимал и перевод названия, и даже те редкие фразы, которые звучали в треке в качестве вокала. Ему нравилась эта фишка: вроде и нет ничего особенного в любой электронной музыке, но то, как отлично авторы умели сочетать голос (не всегда собственный) и звуки, очаровывало его и заставляло затаить дыхание. Flames – My dear Angel Даже звучит красиво. Разве нет? Вова посмотрел в окно. Его сильно удручала реальность в последнее время. Честно, такое происходило каждую осень, особенно в ноябре, но учитывая все изменения в его жизни за последние два с половиной месяца, это чувство было каким-то другим. То ли усиленным в несколько раз, то ли просто изнутри на него озлобленным. Сложно разобрать. А в себе разобраться еще сложнее. То и дело мелькающие между домами фигуры людей излучали тоску и равнодушие. Семенюк не любил этот пейзаж. Насмотришься, пока добираешься до ближайшего торгового центра или до школы, а потом хочется либо выть беспрерывно громко, либо и вовсе сдохнуть. Его чувства словно переходили на прохожих: они с каждой секундой выглядели более озлобленными, раздраженными, но в той же мере печальными. Он все смотрел на них неотрывно, думал, но не мог понять, что не так. В его ли сердце бездонная тоска, или парень впитал ее от окружающих? Странная женщина, сидящая как раз впереди Семенюка, о чем-то нудно ворчала. Он почти не слышал ее голоса из-за трека в наушниках и шума транспорта, но по одним только недовольным взглядам других пассажиров и ее чрезмерной жестикуляции можно было понять, что что-то точно не так. Честно, Вову не сильно беспокоило это. Конфликты происходили в его жизни регулярно, что дома, что на учебе, поэтому подобный жест не был чем-то особенным или непривычным. Сложно и глупо искать знаки в рутине, особенно когда ты закопан в ней по самую макушку. Ему оставалось всего две остановки до выхода. Сердце постепенно начинало биться быстрее. Гребанное волнение слишком мешало даже не то, что думать, а в принципе существовать, поэтому Вова всего лишь бездумно смотрел куда-то вперёд, не сильно осознавая, что он планирует делать дальше. Шум в голове становился все сильнее и сильнее, в какой-то момент полностью оглушив его изнутри, из-за чего парень не мог даже разобрать звучащий в наушниках трек. В голову периодически пробивались какие-то отдельные звуки, совсем непохожие на то, что должно было играть, и это начинало пугать. Что с ним, блять, происходит? Когда автобус остановился, Семенюк выскочил первым. Стоящие за ним пожилые женщины мешкались, что-то недовольно шептали, но юноша не слышал ни их голоса, ни голос собственного разума. Он шел почти бездумно, нервно перешагивая с ноги на ногу, и про себя отсчитывал каждый шаг, будто то было делом первой важности, без которого невозможно было обойтись. Странные мысли все еще посещали его, но теперь им было уделено гораздо меньше внимания. Они превратились из своеобразного урагана в легкий ветерок, который не мог ни при каких обстоятельствах отвлечь Владимира от дел. А что, собственно, было его делом? Учитель обществознания? Занятие? Скорее нет. Его делом, как думал и считал в самом тайном уголке души Вова, было нежелание и невозможность опозориться перед Хесусом, дабы не испортить все. Только спустя полторы минуты пути Вова понял, что дождь закончился. Ни единой капли не упало на его голову, а люди начали складывать пестрые зонты в чехлы и постепенно выходить из своеобразных укрытий. Молодая пара шла почти в ногу с ним, и парень слегка видел их боковым зрением. Темноволосая, удивительно красиво накрашенная девушка, одетая в ярко-розовый плащ, сжимала в левой руке сумку (Вова не знал эту фирму, но по одному виду понимал, что это что-то дорогое), а в другом руку своего спутника. Парень, выше ее на сантиметров так десять, или даже пятнадцать, шел рядом и улыбался, слушая ее увлекательные рассказы обо всем. Они были словно противоположностями: его светло-коричневый плащ и элегантный черный зонт в правой руке так и привлекали своей лаконичностью и эстетичностью. Наряд девушки же, напротив, тянул к себе именно яркостью и необычностью прикида и подобного сочетания цветов. Вова не слышал их голосов, но по одному выражению лиц понимал, что у них все хорошо. Улыбчивая, буквально солнечная девушка и ее спокойный, будто совсем юное облако, молодой человек, расслабленно двигались вперёд, и весь остальной мир будто бы не существовал для них. Честно, Семенюк завидовал их счастью. Он тоже хотел так, но не знал, с кем именно. Неопределенность и страх перед ошибками сильно мешали понять себя. Как вообще научиться понимать себя? Как можно среди этих неизвестных чувств, среди кромешной тревоги и хитросплетений души найти то, что ты давно ищешь? Где вообще хранится эта незримая грань между осознанностью и безумством? Как отыскать её, если ты даже не в силах найти самоуважение и покой? Вова задумался. Интересно, а счастлив ли Алексей Александрович? Что вообще он чувствует? Наверное, счастлив. Он ведь и красивый, и добрый, и щедрый, и всегда помогает... Как такой человек может быть несчастен? Это невозможно ни в природе, ни по законам самых сложных в мире наук не докажешь. Вова был уверен, что Губанов - настоящий счастливчик! Иначе и быть не может. И все-таки... если он счастлив, то зачем ему Вова? Даже в качестве ученика, не то, что в плане друга. Зачем лучшему человеку Вселенной водиться с таким глупцом, зачем вообще он пришел работать именно в эту школу, где таких как он больше и в помине нет, да и не было никогда? Он ведь такой замечательный, невыносимо прекрасный, с идеальными чертами лица, с этой его теплой улыбкой и мягкими, но вечно холодными руками. Он не просто Светлый, а Светлейший, и невозможно не найти поводов, чтобы не полюбить его. Но Вова не любит. Не может любить. Это дурь, это сплошная глупость, а подобное запрещено. Возможно, это просто следствие тоски по былому вниманию от родителей, а может и вовсе симпатия, но только дружеская по сути своей. Вова точно не пидор, потому что пидоров не любят Максим и Влад. А они - непосредственные близкие люди Семенюка, его почти братья и лучшие друзья. Они его точно любят, а если нет, то хотя бы дорожат. Вова просто не мог пидором родиться, так не бывает. Парень давно не мог разобраться в себе, но сейчас эти чувства вышли на какой-то абсолютно новый, неизвестный ранее уровень. Все было так по-новому, и оттого сложно. Экзамены, консультации, новенькие, семья, Губанов... Как понять, куда двигаться дальше? Как найти дорогу среди сомнений и душевной пустоты? Вова знал одно: он не любит Хесуса, он точно не пидор. А если и любит, то совсем чуть-чуть. Тихо, сам того не осознавая. Путь до дома Губанова занял ровно восемь минут и двадцать одну секунду. Не слишком много, но и не мало. Скорее стандартное время, за которую можно отыскать дорогу до небольшой многоэтажки в незнакомом районе. Вова осторожно подошел ко входу в подъезд и задумался. Звонить в домофон, или лучше предварительно покурить? Он заранее уточнил у Хесуса лично номер квартиры, поэтому с этим не должно было возникнуть никаких трудностей. Курить хотелось до безумия, но Семенюк так и не решился. Все-таки, если он покурит, то запах останется на одежде и волосах, а Губанов вряд ли поймет и примет такую деталь. Он нервно ходил по кругу, думая о том, как лучше поступить. Хес ведь должен ждать его... И он уверен, что учитель ждёт! Вова решился. Звонок в домофон. 25 секунд нервного ожидания. Нет ответа. Возможно, Губанов просто занят и не успел подойти к домофону. Еще один звонок. Вновь 25 секунд волнения и нервного потирания рук. Нет ответа. Ничего страшного. Так ведь бывает, да? Может, Хес просто слушает музыку? Он же обещал открыть, он подойдёт к трубке, он обязательно впустит Вову... Новый звонок. 25 секунд. Нет ответа. Вова прикусил губу до боли во всей челюсти и резко шумно выдохнул. Хес обещал, Хес звал, Хес сказал, что они вместе позанимаются, а потом попьют чай и съедят что-нибудь сладкое. Звонок. 24 секунды надежды и секунда отчаяния. Нет ответа. Вова достал телефон и нервно начал искать контакт Губанова. Все резко зависло, экран потух, и тут уже Семенюк сдался. Последний звонок. На двадцатой секунде парень молча положил трубку и отошел к скамейке. Зачем было все это? Зачем он мчался, зачем волновался и дрожал от мысли, что может испортить о себе впечатление, если чудо так и не произошло? Приземлившись на скамейку, юноша наклонил голову и плечи и, обняв себя снизу вверх обеими руками, тихо разрыдался. Честно, он понятия не имел, почему плачет. Слезы сами невольно лились из глаз, голова гудела, но не было от этого никакого спасения, ровно, как и не было защиты от безбожно разбитого ебучим историком сердца. Ему было ужасно обидно, и этим было все сказано. Вряд ли можно придумать этому какое-то дополнение или специальное, чтобы никто не ебал мозги своим непониманием, объяснение. Вова вздохнул, зарылся носом еще глубже в ладони и попытался закусить губу до крови прямо с ее внутренней стороны. То ли с целью наказать себя, то ли по прихоти мимолетной, он снова и снова проезжал острыми клыками по нижней губе, дополнительно сильно ее оттягивая и щурясь от привкуса крови. Желание навредить себе за то, что его ненавидит любимый учитель, превышало все остальное. Как будто сидящий в голове черный сгусток энергии неожиданно обрел всю ту силу, о которой окружающие даже не догадывались, и теперь всем сердцем намеренно хотел нести только вред и разрушение. Семенюка пугали не то, что мысли об этом, а даже сама идея того, как может выглядеть его внутренний мир сейчас, если наделить его материальной оболочкой. Ясно, что не было в этом ничего прекрасного, но он умудрялся даже превысить стандартный процент ужасности, превращаясь в самого настоящего урода. Одиннадцатиклассник услышал шум открывающейся двери и тут же с надеждой бросил туда юркий взгляд. Ничего особенного, всего лишь пожилая женщина с крошечной серой собакой на руках. Она почему-то рассмешила Владимира: несуразно-большой ошейник, курточка, идеально подходящая по размеру, и максимально ухоженный внешний вид делали ее не более притягательной, а скорее наоборот, отталкивающей и вызывающей смех. Ее хозяйка была как-то приятнее, но Вова все равно не хотел ей доверять. Не каждый день встретишь странную женщину с собакой прямо перед собой, тем более с таким недовольным лицом. И все-таки, бабушка с собакой лучше пустоты. Семенюк подумал об этом только после того, как последний прохожий покинул переулок, а кого-то нового вокруг не наблюдалось. Одиночество сильно давило на парня, порождало новые мысли, новые рыдания и всхлипы, и сил на борьбу не оставалось. Запас, что удивительно, оказался исчерпаемым. Вове казалось, что он сидел на одном месте уже несколько часов. Время текло как будто отдельно от него, поэтому он даже не стремился следить за цифрами на часах. Ему казалось, что иногда там вырисовывалось 06:24, а иногда и вовсе возвращалось к 04:31. Странности, да и только. Семенюк прекрасно понимал, что это могли быть сбои только его телефона. Из-за многочисленных падений экраном вниз, устройство сильно повредилось, поэтому счетчик уровня заряда батареи и часы иногда зависали, показывая одно и то же время или процент несколько раз подряд. К этому можно было быстро привыкнуть, но Семенюк не видел в этом смысла, поэтому всегда дважды проверял время онлайн, на случай если с телефоном все же что-то не так. Из соседнего дома на прогулку выбежали ребята. Мальчишки, максимум лет тринадцати на вид, весело мчались в сторону детской площадки наперегонки, громко смеясь. Старшие из них, двигаясь сзади и чуть поодаль, спокойно переговаривались. Кто-то курил, кто-то нес какие-то большие пачки из-под сладостей в мешковатом рюкзаке. У каждого было свое дело, и, если честно, Вова чувствовал себя чужим среди них. Они были буквально вдвоем на площадке - одиннадцатиклассник и мальчики, и почему-то его образ, его бездействие и опустошение выглядели слишком лишними на фоне весьма занятых ребят. Вова, чтобы уж совсем не быть белой вороной, достал из кармана пачку и повертел ее в ладонях. Одна из сигарет выпала на землю и укатилась за ножку скамейки, так, что достать ее было крайне трудно, но Семенюк, будто то была его последняя, рванул следом за ней. Мальчишки смеялись на фоне, но парень знал, что это не над ним: они были слишком увлечены чем-то своим, поэтому даже не замечали нового странного соседа, который поселился прямо под дверью другого дома. Вове не нравились ни его новые соседи, ни атмосфера, ни происходящее в целом. Это все так странно... Почему Губанов проигнорировал его звонки в домофон? Почему он до сих пор не вышел, не перезвонил, не позвал? Почему с ним так сложно, почему после его появления рядом с Семенюком жизнь юноши превратилась в полный пиздец? Почему у Вовы нет выбора, участвовать в этом или нет? Парень вновь вернулся на скамейку, опустил голову, задумался и тихо заплакал. Как-то все слишком неправильно, слишком горько, слишком нереально. Не бывает все так, не бывает в жизни ничего, что может быть написано в книгах, потому что книги пишут люди, у которых нет чувства реальности, не бывает, не бывает, не бывает! Обнимая себя за голову что есть силы, кусая губы и сжимаясь всем телом, Вова с каждой секундой все сильнее рыдал, уже и не скрывая своей слабости. Хес ведь и есть его слабость. Совсем тайная, скрытая, спрятанная где-то за семью печатями, о которой не знает никто, и даже сам Семенюк старается не вспоминать. Хесус - его награда за все хорошее, совершенное за эти годы, его слабость тайная, его друг верный и его спасение. Любовь... его любовь? Нет. Вова ведь не любит Хесуса. Или еще не осознал любовь. – Ты чего, эй? – группа мальчишек, часть из которых по виду была намного младше Семенюка, столпились вокруг юноши и непонятливыми большими глазами смотрели на него в упор. Парень, закрываясь ладонями и шмыгая, часто и рвано дышал, ругался себе под нос, но нигде, даже в глубине души не мог скрыться от наблюдателей. – Все в порядке? Тебе помочь, чел? – Не стоит, ребят, – наконец как-то даже ошарашенно выпалил Семенюк и выдохнул. – Я в порядке. Просто... все проебал, сами понимаете, – он кинул взгляд в сторону подъезда, усмехнулся как-то слишком горько, а потом почернел, словно туча. Парни, стоящие рядом, старались сохранять молчание, дабы не помешать мыслям Владимира, но на самом деле, ему ничего уже не мешало. Ни комок в горле, ни головная боль, ни ломка, ни усталость. Ничего не имело более смысла, потому что смысла не было в сегодняшнем дне, и оставалось либо утопиться с горя в ближайшей луже, либо дождаться наступления утра, чтобы забыть обо всем. – Я обязательно справлюсь. – Тебе не открыл кто-то? Бля, так давай помогу. У меня кент здесь живет, я знаю расположение всех квартир, в том числе если смотреть снаружи. У тебя какой номер квартиры? – Двенадцать... Ой, блять. Двадцать один, – Вова настолько внутренне “плыл”, что путался буквально в каждом слове, в каждой мысли и каждой крупинке времени. – Я не думаю, что это как-то поможет, но я был бы вам пиздецки благодарен в случае чего. Мальчики с Вовой и его новым знакомым во главе молча обошли многоэтажку со всех сторон, пока не нашли нужную. Парень задумчиво осматривался, чесал затылок и периодически ругался себе под нос, пока Семенюк не смел ему ни мешать, ни перечить. Все выглядело так официально: словно они - команда спасателей, которым необходимо выполнить серьезное задание, от которого зависит жизнь всего мира. На самом деле от этого не зависит ни одна жизнь, разве что только Вовина, но она не столь важна в масштабах Вселенной. Парень, наконец найдя нужное окно, быстро поднял руку вверх и указал на него. Вова ошарашенно смотрел прямо перед собой, не желая верить в реальность происходящего. В окне горел свет. Хесус был там, не спал, и, скорее всего, едко хихикал над бедным Семенюком, обманутым не только жизнью, но и самим Губановым. У него что-то закололо в груди, как будто желая выпрыгнуть наружу, и Вова, не в силах терпеть, закусил до крови губу и от злости ударил кулаками по бетонной стене. Капли крови тут же сменили ее цвет с бежевого на красный, но подростку было абсолютно плевать и на его самочувствие, и на цвет, и на все что было вокруг в принципе. Он бил стены что есть силы, хрипел от привкуса крови во рту, ругался, но не мог остановиться, и не мог позволить окружающим его мальчишкам сделать это. Вова буквально кидался на стены, зажмурившись, и в памяти завис только этот ебучий свет из окна, только эта картина страшнейшего момента осознания, только это стекло, только мысль о том, что Хес все подстроил, что Вова сделал все это зря, что смысл пропал и в существовании Владимира в целом. – Эй! Чел, ты чего? Блять, да что за хуйня?? – тот самый парень, который показал ему окно, схватил Вову за плечи и оттащил от стены, бросив на асфальт. Голова загудела, Семенюк нервно заерзал на месте, хватаясь за виски, но успокоился. Юноша присел на корточки рядом, взволнованно оглядывая своего нового знакомого, мол, мало ли, пострадал. Как оказалось, все в порядке, всего лишь немного шокирован. – Ты в порядке, чел? – Более чем, – на выдохе ответил Вова и зажмурился. – Спасибо за помощь еще раз. Я сам дальше. – Точно? – Да. Трек послушаю, покурю, да и домой поеду. Ребята ушли. Вова один. Над головой тучи, мрачные, серые дождливые облака, да бескрайнее небо. Бездонное, если так о небе вообще говорят, бескрайнее, невозможно красивое небо. Вова затянулся прямо сидя, сплюнул лишнюю кровь, а потом достал из кармана телефон и наушники. Состояние провода оставляло желать лучшего, но других вариантов у подростка просто не было. Ни вариантов, ни денег. Он всегда говорил, что нищета внешняя постепенно развивает нищету внутреннюю, убивая надежды на все счастливое. Так случилось и с ним. С другой стороны, насколько это страшно? Трек выпал случайно, но Вова посчитал это какой-то особой закономерностью. Flames x PRØṂ∆N - I’ll BΞ & U UИ†Il †HΞ SИØW MΞl†S То была совместная композиция одного из его любимых исполнителей, которого он уже слушал сегодня, с каким-то ранее не сильно знакомым ему композитором. Проман... Даже ник звучал слегка странно, поэтому Вова, сколько ни пытался вчитаться в незнакомые символы, не мог даже сообразить, куда лучше ставить ударение. Сам трек будто окрылял его по началу. Тяжелый, увесистый бас давал по ушам и заставлял жмуриться после каждой затяжки, в то время как мелодия и тихий голос Флеймса разбавляли атмосферу, создавая контраст тем и образов. Он определенно точно был написан в миноре (Семенюк знал пару терминов и выебывался этим везде, где мог), однако сама партия Флеймса периодически уходила в мажор, создавая определенные “просветления” и в звучании, и в настроении трека. Вова прижался спиной к бетонной стене, поджал ноги и откинул голову вверх, затягиваясь. Вичхаус долбил в уши, но ему было так похуй на все. На Губанова, на головную боль, на тошноту, которая подступала из-за слишком большого количества никотина, на лагающий звук в наушниках, на всю ебаную Вселенную. Всё это не имело смысла, как и не имело своей физической формы или проявления, поэтому Семенюк даже не думал об этих вещах. Сложно сказать, что он хоть о чем-то в принципе думал сейчас. Уведомление отвлекло. Ебал он все в рот. Макс; сегодня в 07:43 pm Вов Ты где? У нас тут туса намечается, я ебуууу Всех позвали, это тех пидоров дело Я собирался не идти, но Ломакич сказал что поедет, а я его одного не оставлю Да и тут девочки хорошие Приедешь ? Я могу адрес кинуть Владимир тут же выбросил сигарету и поднялся с колен. Вот это уже звучало неожиданно, даже слишком. Вечеринка в честь приезда новеньких, да еще и на которую всех позвали? Удивительно, да и только. Он молча поправил куртку, вытер недавно ручьем льющиеся слезы, а потом принялся активно печатать что-то в телефоне. Вова; сегодня в 07:48 pm Да, кинь адрес пж Я пригоню ща, сори Дела были очень срочные, я в какой-то пизде Они обменялись адресом и еще парой любезностей, и телефон Владимира любезно полетел в карман, как и наушники. Не хотелось ни слушать что-то, ни думать, ни ждать - ничего из того, на что еще совсем недавно был готов Вова только ради одного Алексея Александровича. То было оправдано, ведь историк самым наглым образом предал его (по крайней мере, Владимир был в этом уверен), еще и поиздевался со стопроцентной вероятностью. Как же может быть иначе? Он добирался до указанной точки на карте сначала пешком, потом на такси, а потом на автобусе. Ебучие лабиринты, созданные Вовой по своей глупости, из карт перешли к нему в голову, поэтому, уже будучи в общественном транспорте, юноша вновь загрузился мыслями об учителе. И все-таки, почему Губанов не открыл ему дверь? Это был какой-то план? Зачем тогда все это? Зачем он так привязал Вову к себе, чтобы потом так нагло уронить? Зачем Вова доверял ему? Для чего, блять, он отдал ебучему историку свой мучительный орган, который гоняет кровь по жилам? Flames - СПΔСИ†ΞЛЬ Семенюк тяжело вздохнул, когда понял, что Флеймс вновь звучит в наушниках. Это так странно: как только мысли про Губанова, так сразу этот гребанный вичхаус... Это вообще реально? Так бывает? Он крутил трек на повторе пока ехал, а затем и пока шел до назначенного дома и пока поднимался на лифте. Мелодия: яркая, контрастная и даже в какой-то степени пестрая, ебашила в уши как в первый раз, но Семенюк игнорировал и легкий звон, и усталость. Ему нравилось сейчас быть словно не здесь, чувствовать себя в моменте, не думать ни о чем, кроме ватных ног и тяжести во рту. Не думать, не слушать, не чувствовать ничего. Дверь квартиры, откуда доносилась громкая клубная музыка, распахнулась сразу после Вовиного звонка. Влад, собственной персоной, глядел на него большими веселыми глазами и смеялся в кулак. Вова не очень оценил такое веселье, скорее даже не до конца понял, но недовольство решил не высказывать. Мало ли что. – М’сье, вас очень утомительно ждать трезвыми, когда вокруг столько ахуенного бухла, еще и бесплатно, – Ломакин пошатнулся и пропустил друга вперед. Семенюк тяжело вздохнул и тут же стянул с ног уже все насквозь промокшие кеды. – Что-то на вас лица нет, господин. – Ломак, отъебись, будь другом, – Вова закашлялся и прошел дальше. Ломака, закатив глаза, последовал за ним. А в спальном районе тем временем, где дождь все еще не утихал, а мальчишки давно разошлись по домам, в двадцать первой квартире первого подъезда проснулся никто иной, как Губанов Алексей Александрович, который всю ночь был настолько занят, что не уследил ни за временем, ни за собой. Вселенная не пощадила его за это, но сам историк об этом еще не догадывался и вместо проверки сообщений и домофона предпочел провести еще пару мгновений в теплой постели, дабы не потерять хорошее настроение. Сегодня будет особенная ночь, он это знал, но пока не представлял, почему. Вова же считал, что ночи у него не будет в принципе. В целом, они оба оказались правы. Вселенная никого не щадит за ненависть и ошибки.