Noli me tangere

Вова, уже два раза сбившись с ног, громко матерился, но не мог перекричать долбящую из дорогих колонок музыку. Лютый клубняк, ужасно неинтересная и пустая мелодия которого заставляла корчиться от мерзкого ощущения внутри, играл так громко, что у Семенюка начало закладывать уши. Его раздражало все вокруг: дохуя пьяных рож, которые так и норовили подставиться под кулак; музыка, которую слушать было просто нельзя, потому что терпения не хватало; запах мерзкого кальяна и чужих одноразок; злые, наглые голоса, и, конечно, стадное мышление, которое можно было узнать по одному только наблюдению. Всего лишь пара фраз со стороны одного из новеньких (Вова называл его просто долбаебом, но вообще имел в виду Колю), и вся толпа была готова начать кричать, отрываться, рвать друг друга на части и пить безудержно, чтобы не было ничего более в голове. Он неловко прошел между группами людей, стараясь никого не задевать, но все равно не полностью справляясь с этим. Голова гудела, все силуэты людей стали каким-то рваными, местами даже неполными, и Вова не был до конца уверен в том, что выдержит еще пару минут и не упадет в обморок. Знакомые лица смешивались с совершенно новыми, ранее неизвестными, и, если честно, Семенюк хотел бы не знать их всех и не думать ни о чем, кроме собственной задницы. Его уже не только раздражали всё и все, но и буквально доводили, даже Ломакин, который всего-то немного перебрал и плохо шутил. Но то, как он отвлекал Владимира от дел, как назойливо дергал за плечи и кричал, тоже надеясь перекричать музыку, то, как он хватался за горячие щеки и тряс себя, — даже это было настоящей пыткой для Семенюка. - Влад, блять, ну хватит, - уже от усталости выдавил из себя одиннадцатиклассник и толкнул друга в плечо. Ломакин сначала шутливо нахмурился, а потом кивнул и постарался чуть успокоиться. Алкоголь настолько мешал, что даже стоящий совсем близко Вова был каким-то нечетким, словно парень смотрел на него через стекло. - Что ты так на меня пялишься? - Алкашка в голову дает... Пиздец просто, всё такое ненастоящее. - Друг, тебе бы отдохнуть. Тут есть место? - Макса найдем, а потом отдохну. Они тут же сдвинулись с места и оказались в главном зале всего действа. Вова сразу разглядел в толпе лица Коли и Вани, но постарался не сильно задерживать на них взгляд. Хотя бы потому, что их сейчас интересовал совершенно другой человек, а еще из-за того, что они одним своим присутствием вызывали желание прикончить и самому убиться следом. Вова, глянув на них как-то озлобленно-опустошенно, прошел еще несколько шагов, а потом, в очередной раз неровно пожав плечами на какую-то шутку Влада, увидел среди пьянствующих их общего лучшего друга, Максима. Он, будучи еще более пьяным, чем Ломака, еле держался на ногах, но зато смеялся и говорил громче всех. Павлова окружала толпа каких-то малолеток, которые, видимо, опьянели не от вкуса, а от одного лишь вида алкоголя. Они улыбались, касались его плеч, ладоней, бедер, и старались как можно сильнее напоить его, дабы продолжать наслаждаться зрелищем. Ломакин, хоть и был не очень трезв (мягко сказано, конечно), не растерялся и, одним движением руки нащупав в толпе знакомое запястье, вытащил друга и толкнул так, чтобы тот встал рядом. - Максим, блять! Какого хуя ты тут забыл? - Ломака завелся и даже как будто протрезвел. У него напряглись плечи, изогнулись брови, потемнел взгляд - все так и кричало о том, что пахнет ссорой, поэтому Вова, особо не думая, схватил их обоих за плечи и оттолкнул друг от друга. - Вова, не лезь! - А ты не трогай его! - возразил Семенюк, а потом, тяжело вздохнув, напряг связки сильнее, чтобы его было лучше слышно. - Вы что тут устроили? Мы приехали сраться, или проводить вместе время?? Блять, знайте: я настолько заебался за сегодня, что могу ебнуться нахуй в любой момент. Если это произойдет после вашего конфликта - пеняйте на себя. Я не хочу разбираться, я не хочу лезть, я просто мечтаю откиснуть и ни-че-го не чувствовать. - Да почему ты на взводе? Что случилось? - Макс сильно нахмурился и этой фразой заставил Вову ненадолго задуматься. Действительно, что же он? Почему он перекидывает собственные недовольство и трезвость на друзей, когда они совсем не виноваты в поведении ебаного Алексея Александровича? - Вова! - Я не знаю, - наконец, спустя слишком долгое пустое молчание, ответил парень и отошел в сторону от основной толпы, чтобы его было лучше слышно. Друзья, последовав за ним, оказались рядом, слева и справа, и от нахождения в этом “загадочном круге” стало даже спокойнее. - Бля, я так устал, вы бы знали. Сорри, если я совсем уебански себя веду, я просто не понимаю, че мне дальше-то делать... - Вов... - начал Влад, но тут же отвлекся. После невнятного крика из толпы “тусовщиков” все вокруг стали прыгать еще активнее, танцевать и бухать, и говорить здесь на личные темы было просто невозможно. Он собирался предложить друзьям отойти, но не успел. Максим первый сорвался с места и побежал к столу с коктейлями. - Блять, что он хочет? - Выпить, Ломак.. Логично же, - Вова пожал плечами. - Блять, да куда ему... Они синхронно обернулись в сторону Максима, который с особенно веселым видом тащил из середины помещения две бутылки пива. Шатаясь, пиная стоящих мимо школьниц, он всеми силами старался не терять из виду друзей, но в итоге, стоя уже буквально напротив, упал прямо перед Вовой и разлил ему на худи содержимое одной из бутылок. Вова дернулся, но промолчал. Парень успел настолько уйти в собственные мысли, что не сразу понял, что случилось. Лишь когда черная ткань полностью пропиталась дорогущим и мерзким по запаху пивом, школьник дернулся и, поведя плечами, нахмурился. - Блять, Вова! - Максим с особой ухмылкой махнул рукой и злостно топнул ногой. Семенюк только пожал плечами. - Прости. Я... Не вписываюсь в габариты помещения. - Ты просто не вписываешься, Макс, - Влад взял его за запястья и оттащил от лежащей на полу бутылки подальше, дабы тот точно на пьяную голову не попытался поднимать ее. - Иди сюда, еблан. Вов, тебе помощь...? - Не, - перебил его одиннадцатиклассник. - Я скоро. Вова настолько потерялся в этих ебучих лицах, настолько опьянел от переизбытка эмоций, настолько вытравил себя из рамок всего человечного, настолько затрахался. Путь парня состоял из одинаковых углов-коридоров-стен, в одну из которых он успешно влетел носом скорее из-за темноты, чем из-за неадекватного разума, но последняя дверь, которая должна была впустить его в ванную, стала особым испытанием. Семенюк долго мучался с назойливым, странным замком: тот, кажется, даже не собирался поддаваться и открываться. Пришлось въебать кулаком по двери как следует, пнуть правой ногой с некоторым изяществом, чтобы суметь хотя бы повернуть ручку в нужном направлении. Он молча отмывал худи, тяжелыми руками тер одинаково черную ткань и много-много думал. И все-таки, нахуя он приехал? Честно говоря, у Вовы абсолютно не было сил: ни на бесконечные пьянки, ни на самобичевание, ни на злость. Хотелось откиснуть где-то далеко, забыться среди одинаковых попсовых треков и сдохнуть, но никак не отрываться сильнее всех, лишь бы только вставило. Его мучило чувство одиночества. Кто бы что ни говорил, Вова все еще был один. Пьяный Максим, заебанный Влад, вновь чем-то серьезно опечаленный Денис, с которым они даже не общались — разве мог кто-то из них скрасить душевную тоску Семенюка, которая уже разрослась до размеров Вселенной? Вову мучила суматоха вокруг. Все что-то пили, нюхали, танцевали. Толпа: дикая, агрессивная, чужая и блядски пьяная, пугала его и заставляла бежать, прятаться, не думать и не слушать. Парень не хотел смешиваться с ней, потеряться в вечном круговороте доза-ломка-доза. Вова вообще не хотел ничего. Да и есть ли смысл хотеть? - Блять, какой же он гандон, - неожиданно услышал Семенюк чужой женский возглас. - Поставил мне два, еще и балл упал теперь... Как экзамены сдавать с такими оценками? - Ты про матан? Да забей, мне тоже, - ответила вторая девушка и рассмеялась. Вова предположил, что они стояли рядом с дверью в ванную, выключил воду и прислушался. Иногда же хочется понять, чем живет та ненавистная толпа. - Сдадим, ты вообще поступишь в тот самый универ, и всё будет хорошо. - Да какой матан... - музыка немного заглушила продолжение фразы, поэтому Семенюк поспешил ретироваться к стене и как следует прижаться к ней ухом. - Алексей, этот, как его.. Александрович. Большего пидора у нас в школе не видела. Возмущению Вовы не было предела. “Пидор” ... Только он может его так называть, да и то в шутку, при друзьях. Как они смеют так говорить о человеке, который знает больше, чем все учителя в школе вместе взятые? - Блять, и мне въебал, - они синхронно рассмеялись. - Да и ладно, что уж теперь. Ведет плохо, оценки странные ставит. Я не верю, что у меня два, ну... - Если у Ванька два, то похуй. Он писал больше, чем мы, соответственно, у него должна быть три минимум. Если нет, то тогда подойдем и спросим, за что хоть, - Вова напрягся. - Ладно... Хоть Василий Игоревич пять поставил, то-то же. - Ну, у него странно не получить пять, тем более нам, - она звонко смеялась. - Забей, есть вещи поважнее. Дальше он не слушал. Голова сильно гудела, потому что прислушиваться к тихим насмешкам над любимым преподавателем, пока на фоне долбит странная попса — сущий ад. Вова даже забыл о пятне на худи, забыл о друзьях и о том, что было днем. Его настолько поразило, возмутило и даже опечалило то, что к столь Светлому человеку относились хуже некуда, что он больше не мог держать все странные чувства в себе. Он молча смотрел на слегка искаженное отражение в зеркале, на комнату, которую лучше бы комнатушкой назвать, на пол, на потолок — куда угодно, но не себе же в глаза. Не мог смириться и успокоиться. Почему всё так? Почему Губанов, хоть и поступил плохо, хоть и, по сути, бросил Вову одного, хоть и смешал в себе одним поступком всё самое гадкое и страшное, оставался таким особенным? Семенюк окончательно завис. Можно ли назвать Алексея Александровича родным человеком? Кто это вообще такие? Вова долго смотрел в пустоту, буквально прожигал дыру в стене, тяжело дыша. Он не мог сфокусироваться ни на чем конкретном, потому что всё, что занимало голову, исчезло с появлением мыслей об учителе. Всё-таки, кто Он такой? Как мог такой Человек появиться здесь, как он мог превратить жизнь загнивающего в себе человека в такую сказку, и почему, почему даже если Вова давал ему всё самое драгоценное, он посмел ее разрушить? Почему главный герой его жизни стал теперь самым главным злодеем? Его отвлекло сообщение. Кому, блять, можно понадобиться в такое время? Алексей Александрович; сегодня в 10:10 pm Вова? Его словно ударило током. Почему, почему, почему? Зачем именно сейчас? Не было ни одного ответа и ни одной здравой мысли, только ощущение комка в горле. Парень долго смотрел на уведомление, пока оно не исчезло, а затем просто сполз по стене на пол и зажмурился от чувства пустоты. Губанов издевается? Он хочет еще сильнее унизить одиннадцатиклассника, чтобы потешить своё самолюбие? Может, у историка и вовсе появилось отвращение от него, и теперь Вова превратился в посмешище? Вове казалось, что он думал над этими вопросами бесконечно долго, но на деле прошло не более пяти минут. Как только стало легче, парень наконец сумел подняться и выйти из комнаты в основной зал. Не было ни тех странных девушек, ни друзей, ни кого-либо еще. Даже алкоголь, который до этого был распихан везде, где только можно, сейчас загадочным образом испарился со столов и полок. Не то что бы парень сильно хотел выпить — честно, он и так влил в себя достаточно, чтобы почувствовать все прелести и стадии опьянения, но сам факт, что он мог расслабиться, сильно притягивал. Хотелось то ли наоборот сгинуть окончательно, уехать с вечеринки в никуда и больше не возвращаться, то ли отрываться до крика, до самого конца, чтобы в ушах звенело, а конечности дрожали от напряжения. Семенюк всё равно думал только о Нём. Он не знал ни единого ответа на все появившиеся в голове вопросы, но больше всего на свете хотел забыть о них и просто быть там, где ждут. Там, где тепло, где всегда пахнет кофе, где хочется жить, а не думать о том, что дальше некуда идти. Там, где даже самая глупая шутка станет смешной. Там, где всё станет хорошо. Там, где можно поймать мгновение. *** Владу тошно, мерзко и хочется пить. Рядом трахаются какие-то малолетки. Разумеется, он ничего не видит (неправильно это, особенно если знать, что они младше него), но зато прекрасно слышит женские стоны, от которых аж уши закладывает. Их лишь изредка глушит музыка, которую Ваня, тот самый новенький, почему-то попросил сделать потише. Толпа долго возмущалась, ссорилась между собой, просила поставить любимые треки, но в итоге смирилась и разошлась по углам. Кто-то пил, кто-то просто развлекался, кому-то даже удалось попробовать запрещённые вещества. Честно, не впечатляло, но наблюдать за течением “низкой” жизни было забавно. Максим стоял совсем недалеко, беседовал со странным пареньком, который напоминал наркомана. Весь дерганный, в черной одежде, со странно озлобленными, даже печальными глазами. Он совсем не внушал доверия, и, если честно, Ломакин хотел бы оградить друга от этого. К тому же, несмотря на алкоголь, он сильно переживал за Вову. Тот давно не появлялся, даже не подавал виду, что “жив-здоров”, и из-за этого казалось, что всё точно пошло не по плану. Парень долго терпел жажду, молча наблюдал за Павловым, но в итоге сдался. В центре комнаты Коля, который и организовал вечеринку, собрал вокруг стола всех желающих выпить и разливал по стаканам странный коктейль, состав которого, почему-то, тщательно скрывался. Разумеется, доверия к этому человеку было не больше, чем к собеседнику Максима, но физиологическая потребность брала верх. Ломакин понял, что сдался, когда начал проталкиваться через толпу, дабы скорее захватить один из стаканов с заветным напитком. - Влад! - Даша, стоявшая как раз у стены, подозвала юношу к себе. Тот нахмурился, сжал стакан еще крепче, но таки подошел. Не мог сопротивляться интересу. - Ты видел, что ты взял? - Алкашку какую-то, - он рассмеялся. - А ты-то чего, Даш? Тоже хочешь, но страшно? - Нет, я не об этом, придурок, - она взяла парня за плечо и чуть опустила к себе поближе, крепко держа. - Это не просто коктейль. Этот еблан что-то подсыпал в один стакан, я его остановила, но... Я не помню, какой стакан оказался испорчен. Переживаю, что твой. - Да вроде нет, - Ломакин сделал глоток. Приятный аромат обрадовал его, а притягательный, в какой-то степени даже вяжущий вкус лишь добавил приятных впечатлений. - Вкусно. Не думаю, что в подсыпанном стакане был бы такой вкус. - Осторожнее, пожалуйста... Она продолжила фразу, но парень не смог разобрать сказанное из-за громкой музыки. Кажется, ее включил всё тот же Коля, будто намеренно спасая свою шкуру от возможного наказания. Впрочем, то было не сильно важно, потому что Влад был уверен, что именно с его пойлом всё в порядке. Что там с остальными? Не так уж и важно, если учесть, что тех, кто еще брал коктейль, Ломакин лично не знал. Он хотел было еще задержаться рядом с Кудановой, как-то разговорить ее, поспрашивать о чем-то еще, но не смог. Почему-то резко начало тошнить, закружилась голова, и поэтому юноша был вынужден покинуть собеседницу и отправиться в ближайший туалет, что чудом оказался открыт. Значит, Вова уже не там. Всё плыло перед глазами. Было и весело, и ужасно страшно, и парень даже на время подумал, что он выпил не самый лучший из коктейлей. Влад все еще был уверен, что с напитком все было в порядке, и что это просто странные побочные свойства, но его организм говорил об обратном. Руки мелко тряслись, поэтому даже закрыть дверь на замок изнутри стало тяжелым испытанием. Всё вокруг, даже самые обычные предметы вроде зеркала или раковины, внезапно стали такими странными, непонятными и абстрактными, что Ломакин не до конца осознавал, где именно находится. Он сел на пол и закрыл глаза. Где-то на фоне заиграла одна из его любимейших композиций, но сил на то, чтобы пойти танцевать пока не было. Ему определенно точно нужно было немного времени, чтобы накопить выносливости и уйти отрываться. Чувства были такими странными, но совершенно не притупленными, а наоборот: парень будто заново познавал мир и собственными глазами видел, как жизнь начинает двигаться. От таких мыслей у Ломаки возникла легкая улыбка на лице, похожая на выражение наслаждения. Одиннадцатиклассник закинул голову назад, прижавшись к стене, и разулыбался еще сильнее, немного смеясь. Все-таки, всё вокруг такое глупое, такое странное и смешное, но от этого не менее кайфовое. Мир и сам по себе кайфовый, если научиться его понимать. Ломакин не сильно следовал этому правилу в своей типичной рутине, но сейчас, именно в эту секунду, ему хотелось одновременно вырубиться и танцевать дольше всех. Хотелось всё попробовать, изучить, рассказать пьяным девочкам несколько глупых анекдотов и подкатов, а потом трахнуть, хотелось сделать всё, чтобы мир изменился под его руководством. Он больше не думал ни о побочных эффектах, ни о коктейле, ни о Коле, и даже не смог вспомнить Дашу. Все границы реальности и мыслей стерлись, поэтому парень словно висел между реальностями, пытаясь понять, как руководить всем этим. Может, коктейль все-таки был самым лучшим, а не худшим, и все не так плохо, как кажется? Что, если Влад начал познавать себя прямо сейчас, и скоро ему откроется совершенно новая граница сознания? Каково быть Богом? Особенно если все вокруг знают, кем ты являешься на самом деле. *** У Дениса сегодня настоящий праздник. Он смешивает водку, сок, всевозможные коктейли, виски, колу, и без остановки льет в себя, чтобы как можно скорее получить нужную дозу кайфа и забыться среди всего самого ужасного, что генерирует его глупое сознание. Все вокруг такие странные, он боится и осуждает их, но не может осуждать стоящего рядом Пешкова, который, почему-то, ведет себя эмоциональнее, чем обычно. Они молчат: Денис боится говорить лишнее, много осекается, размышляет, а Сережа говорить не хочет из принципа. Но почему-то даже в такой атмосфере, даже в самом настоящем блядушнике Коломиецу хорошо. - Будешь? - Сережа протянул парню голубую одноразку и усмехнулся. - У какой-то малолетки на входе спиздил. Не искала, значит и не сильно нужна, а нам пригодиться. - Давай, - отозвался Ден совсем робко и крепко сжал сигарету в руках, ощущая, как по всему телу разливаются совсем тонкие, буквально неосязаемые ниточки тепла. Сергей не говорит ничего просто так, он вообще не любит бросаться словами не по делу... А тут “нам”, а не “мне”, да еще и этим развязным, томным голосом... Почему он так выразился? - Вкусная, кстати. - Ага, еще и красивая. Умеют же сделать... Если хотят, конечно. - Да... - тихо отозвался парень и еще сильнее утонул в раздумьях. Сережа все еще держался рядом, не отходя ни на секунду, и Коломиец подсознательно искал подвох. Все не могло быть настолько хорошо, настолько... по-настоящему? Разве может сам Пешков проводить время не с Кудановой или еще кем-то, а с самим Денисом, да еще и говорить так нежно, спокойно и по-доброму? Разве бывают дни, когда у Дениса все хорошо? - У меня голова плывет, - сознался Сергей и закашлялся. - Немного совсем мутит, хуйня какая-то. - Ты... - Нет, даже не думай, - соврал парень. Он заранее знал, что Денис заговорит про наркотики, потому что давно подозревает, что всё с этим делом обстоит намного хуже, чем рассказывает Пешков, что тот непременно употребляет и скоро окончательно исчезнет из адекватной реальности, что... - Я не еблан, блять. - Не злись, я понимаю, - Коломиец тяжело вздохнул и виновато опустил взгляд. Хотелось вернуть прошлое ощущение тепла внутри, которое теперь медленно расползлось по всему телу и уже не так сильно согревало. - Просто... Переживаю, сам понимаешь. - Нечего париться из-за других, Ден, пойми. Собой бы занялся. - Наверное. У Коломиеца встал комок поперек горла. Почему он такой разный, колкий, но все равно родной по ощущениям? Почему даже когда Сережа злится, когда его брови страшнейше выгибаются, а губы дрожат, почему даже тогда Денис готов сделать все, чтобы быть рядом? Почему он вообще выбрал именно Сережу, и зачем все эти мучения? Как, блять, избавиться от столь сильных чувств к человеку, и есть ли вообще хоть какой-то способ? Как спасти себя, если ты летишь в пропасть и не намерен останавливаться? Нужно ли спасать себя вообще? - Не помешаю? Сергей вздрогнул и резко поднял взгляд. Он узнает этот голос из тысячи, потому что его обладатель слишком сильно врезался в воспоминания, хоть и вел себя неподобающим образом. - Что? - Я не с тобой говорю, - Ваня чуть оттолкнул Дениса плечом, подобравшись вплотную к Пешкову, который от такого жеста заметно напрягся. - Не хочешь отойти? - Что тебе нужно? - у парня немного дрожал голос (тошнота давала о себе знать), поэтому со стороны зрелище выглядело не только странно, но и жалко. Ден старался не отсвечивать, хоть и был глубоко возмущен: как он вообще позволяет себе такое поведение, еще и с теми, кто явно против? Что он из себя возомнил? - Я занят, не видишь? - Плохо, плохо... Чем занят хоть? Шваль развлекаешь? - Завались, - Пешков повернулся к Бессмертных корпусом и сжал руку в кулак. - Что ты хочешь, блять? - Всего лишь поговорить, ну что ты? Разве ты можешь быть против такого заманчивого предложения-я-я? Еще и от меня... - Иван наигранно опустил уголки губ и захихикал. - Шваль может и подождать, дорогой. Дело есть. - Блять... - и Денис, и Сережа одновременно нахмурились и переглянулись, и если во взгляде второго был протест и недовольство, то первый смотрел скорее испуганно. Он не понимал, что делать и говорить: с одной стороны, его оскорбляли, а значит нужно было проучить наглого долбаеба, но с другой... Не хотелось разочаровать Сережу случайно, не хотелось выглядеть глупо, не хотелось вообще лезть в чужие разборки. Коломиец был явно лишним, но просто не понимал, куда себя деть. - Хорошо. Денис опечалился. Уголки губ опустились, глаза стали печальнее и круглее. Он не знал, что именно испытывает, но эта куча эмоций, чувств и страхов рвалась наружу через неровные вздохи и желание в кровь искусать сухие губы. Он мимолетно взглянул на уходящую парочку, будто мысленно прощаясь с хорошим самочувствием, а затем хотел уж было уйти, как вдруг услышал тихое: - Ден, стой тут. Сергей смотрел прямо на него, чуть улыбаясь, пока Бессмертных продолжал двигаться подальше от Коломиеца. - Хорошо...? - Я скоро вернусь. Сережа и Ваня молча прошли пару метров до соседней небольшой спальни. Она была до этого закрыта на ключ, который чудом оказался у Бессмертных в переднем кармане брюк. Честно, Пешкова уже тогда смутило всё это, смутило поведение нового знакомого и то, что они пришли в закрытую комнату, чтобы просто о чем-то говорить. Что, блять, можно обсуждать с человеком, который не знает ничего, кроме твоего имени? - Прошу, - Иван изящно махнул рукой и поклонился, пропуская Сергея вперед. Его скомканные, странные и даже будто пьяные движения сильно напугали Пешкова. Не дай Бог, если он угашенный... - Не против, если я закрою? Нам не нужны лишние уши. - Против, - возразил юноша. - Что ты хочешь? - Поговорить. Ты что, с первого раза не понимаешь? Важное дело есть, а ты еще и злишься на дверь... Глупый мальчик, - Бессмертных фальшиво смеялся. Сережа одновременно хотел переебать ему больше всех на свете, но в тот же миг останавливал себя и терпел. Если он еще и драку устроит, день закончится просто отвратительно, да и проблем можно себе на голову найти. - Ну так что? - Иллюзия выбора, да? Ты же всё равно закроешь дверь? - Да, Лисёнок, - улыбнулся Ваня и тут же провернул дверной замок влево два раза. - Ты до сих пор не понял, о чем я хочу поговорить? - Нет. Как я вообще должен это понять, если ты буквально увёл меня от важного разговора и.. - он хотел дополнить фразу словом “человека”, но осёкся. Что-то в глубине души останавливало Сережу от признания самому себе, что в Денисе, в том самом убогом мальчике на свете, он нашел что-то особенное. Его злил и раздражал этот факт, но сил на самобичевание уже не было. Да и надобности, впрочем, тоже. - Что ты хочешь? Ты можешь уже, блять, объяснить наконец-то, чтобы я вернулся к делам? Бессмертных резко прильнул к плечам юноши, вжимая того в стену со всей силы. Сергей напрягся и хотел оттолкнуть его, но не успел — руки Ивана держали слишком крепко, буквально душили, и справиться с этим было труднее, чем кажется. Пешков всё еще не хотел устраивать драку, но агрессия постепенно скапливалась где-то внутри, и, конечно, нельзя было исключать, что совсем скоро она дойдет до своего пика. Они молча смотрели друг на друга, и Сергей не понимал, кто начнет говорить первым. Ваня выглядел въебанным, смешным и странным, но никак не понимающим всё, что происходит. - Не стоит так выражаться, Лисёнок, - Ваня рассмеялся парню в лицо и слегка, буквально невесомо погладил по щеке, чем вызвал еще больше отвращения. - Я с тобой по-хорошему, а ты не хочешь, эх... Придётся по-другому. - Вань, хватит. - Нет-нет, теперь уж точно не хватит, - его руки резко прижались к холодной шее Пешкова, немного придавливая. Бессмертных “пробежался” по всей фигуре Серёжи глазами, улыбнулся вновь фальшиво и мерзко, а затем прижался к уху парня и перешел на шёпот. - Мне очень не нравится всё, что происходит между тобой и той белобрысой тварью. - Как ты его назвал? - Маленькая белобрысая тварь, - шепотом отозвался Иван и сильнее сжал руку на шее Сергея. Парень закипал, и тот прекрасно это чувствовал, поэтому старался не переборщить, дабы не вызвать агрессию в собственную сторону. - Он мешает мне, Лисёнок, понимаешь? Мне совсем не нравится, что вы водитесь вдвоем, да еще и в таких тайных уголках... - Ты издеваешься? Мы просто стояли, я не обращал на него внимания, я... В этот момент Иван молча достал из кармана маленький прозрачный пакетик с белым порошком и протянул его в кулак Сергея. Его брови выгнулись, он резко расслабил плечи и непонимающе, но восторженно посмотрел в глаза напротив. Он до сих пор не знал, что всё это значит, как ему нужно отреагировать на такой нескромный презент, и ему ли он вообще предназначен, но в глубине души, где-то очень далеко, он чувствовал счастье. Счастье потребителя, конечно, счастье ебучего наркомана, которое и не сравнится с человеческими чувствами. Можно ли назвать зависимого человеком? Наверное... - Смекаешь, к чему я? - Да. Чего ты хочешь? - Забудь о нём, а лучше убери. Он мешает нам делать великие дела, Серёж. - Хорошо. Он молча забрал пакетик и тут же почувствовал облегчение. Ваня убрал руки, так просто отпустил его и встал рядом, с интересом наблюдая за тем, что тот будет делать дальше. Серёжа практически не двигался. Он даже не знал, что сказать: просто с каким-то диким влечением и одновременным непониманием смотрел на дозу, будто та должна была превратиться во что-то другое. Они молчали, но тишина не была сейчас похожа на что-то страшное. Бессмертных был слишком занят изучением поведения Пешкова, а тот, в свою очередь, смотрел прямо перед собой и изредка хихикал над мелькающими в голове фразами. - У тебя часа два максимум, - Иван потёр пальцами кончик губ и посмотрел Серёже в глаза. - Не больше. - Я не знаю, что делать. - Импровизируй. Не ввязывайся в проблемы и просто разберись с ним. Быстро и безболезненно... для себя. - Но, блять... - Сергей сморщился. - Как ты себе это представляешь? - Лисёнок. Мальчик или доза? - Ты же знаешь мой ответ. Нахуя спрашивать? - Хочу, чтобы ты ответил себе сам. Больше они не разговаривали. Серёжа, с тяжестью передвигая ногами, быстрым шагом покинул комнату и поспешил вернуться к Денису. Всё же, его ждут... Или уже нет? Интересно, о чём он вообще думал всё это время, пока их с Ваней не было? Как он отреагировал на самом деле, и почему? Почему ему до сих пор, спустя столько хуйни со стороны Пешкова, не плевать? Серёжа знал, что “закинется” заранее, но пытался себя контролировать. Пальцы, совсем белые то ли от волнения, то ли от количества выкуренного дерьма, мелко дрожали и периодически дёргались. Пакетик то и дело норовил упасть, но хватка парня была чересчур крепкой. Он, нервно двигаясь между пьяными школьниками в коридоре, хотел зайти в туалет, чтобы никому не мешать, но не успел. Две глупо накрашенные девочки, лет максимум пятнадцати на вид, быстро заскочили в ванную и плотно закрылись, параллельно громко смеясь. Не судьба? Пришлось вернуться к Денису. Коломиец, что удивительно, стоял на том же месте и что-то искал в телефоне. Он выглядел озадаченным: брови изогнуты, губы то ли поджаты, то ли напряжены, а очки, сидящие до этого предельно ровно, спущены на кончик носа. Парень иногда оглядывался по сторонам, искал в толпе глазами кого-то, или даже что-то, но Сергея среди других так и не заметил. Детей: шумных, пьяных и злых, было слишком много. Честно, Пешков не хотел возвращаться так сразу. После разговора с Бессмертных на душе осталось странное послевкусие, которое явно протестовало не то, что разговору с Деном, но даже элементарным присутствием рядом. Всё было так неправильно... То, что он ушёл, что так и не успел принять, что говорил с Денисом скомкано и непонятно, что вообще позвал его сюда. Инстинкт самосохранения работал не в пользу Сергея: он точно понимал, что скоро произойдёт что-то ужасное, но не мог (или не хотел?) это предотвращать. Денис стоял всё там же, но уже убрал телефон. Ему было адски тревожно. Мало того, что этот Ваня забрал Серёжу, так еще и не возвращал так долго... Это, блять, вообще законно или нет? У них только начался хороший разговор, да и атмосфера располагала к этому... Всё шло слишком хорошо, и у Дена опять это забрали. Стоит ли удивляться? Он устал ждать. Минуты тянулись словно часы, превращаясь скорее в изнурительные моменты, чем во что-то хорошее. Парень понимал, что скоро всё станет хуже. У Коломиеца просто не бывает столько “хорошо” подряд. Но, с другой стороны, можно ли как-то защититься от этого? И если да, то есть ли смысл? - Не соскучился? - родной голос резко вернул в реальность. Серёжа смотрел на него в упор, но в глазах читалось не прошлое спокойное безразличие, а что-то совершенно иное. То ли злое, то ли обиженное. - Сорри, что так долго. Дела, сам понимаешь. - Ладно, что уж тут, - Денис мелко улыбнулся и пододвинулся к одиннадцатикласснику ближе, но тот сделал шаг назад. - Я заебался. - Всё в порядке? *** У Вовы голова тяжелейшая, а глаза пьяные-пьяные. Ему тошно, болит живот, а дети, уже изрядно набуханные, слишком отвлекают от важных мыслей. От мыслей о том, куда дальше, от воспоминаний о вчерашнем вечере, от чувств, от ебаных чувств к Губанову. Семенюк один ходил по комнатам, оглядывая присутствующих и изредка покуривая. Честно, он не то, что устал, а просто откровенно заебался. Все эти пёстрые огни перед глазами, громкая музыка, люди, разговоры, внутренний голос, орущий громче, чем они, весь мир, блять, — всё стало чужим и раздражающим. Он нервно обходил угол за углом, комнату за комнатой, но не понимал, что делать дальше. Куда бежать от бесконечной пустоты, если, по факту, его даже дома не ждут? Может, просто уехать в никуда, чтобы уж точно не париться ни о чём? Но всё-таки... Где находится это “никуда”, и ждёт ли его там хоть кто-нибудь? - Посторонись! - странный мальчишка проскочил прямо перед носом Вовы и чуть не влетел в его пьяную фигуру. - Чел, блять! Аккуратнее. Семенюк внимательно рассматривал его. Высветленные длинные волосы, выбритый висок, который, кажется, был окрашен в красный (из-за освещения понять было крайне трудно), тёмные глаза с широким зрачком и лёгкая улыбка. Он неловко почесал голову, а затем подал одиннадцатикласснику руку. - Не падаешь? - парень рассмеялся, на что Вова лишь неловко повёл плечами. - Выглядишь помято. - Обстоятельства, - отмахнулся он и наконец отошёл от нового знакомого. - Ты-то куда спешишь? - Друг ждёт. Не хочу его одного тут оставлять. - Понятно... Вова задумался. Даже простого встречного, с которым они вряд ли когда-то увидятся, кто-то ждёт. А его — нет. Почему так? - Помощь точно не нужна? - светлые волосы неосторожно свалились с плеч, закрывая юноше обзор. Он еще больше заржал с собственного нелепого вида и тут же поспешил всё поправить. - Может, воды или чё покрепче? - Покрепче. И, желательно, побольше. - Там есть, - он качнул головой в сторону столов, вокруг которых всё еще было столпотворение. - Пиво, ликёр и что-то еще. Не помню. - Спасибо. Я Вова, кстати. - Антон, - они пожали руки, и тот, кто представился Антоном, слегка кивнул. - Ладно, пойду уже. Еще увидимся. - Давай. Вова снова один. Хорошо ли это? Точно нет. Может ли он как-то это изменить? Скорее нет. Хочет ли? Семенюк подошёл к столу с напитками. Да, всё, что перечислил его новый друг, там было, но к уже названному добавились некие коктейли из всего подряд. Их пили стоящие рядом парень и девушка, и по их странным лицам было понятно, что алкоголя там достаточно. То, что нужно для Вовы сейчас. Немного дальше, но в той же комнате, в самом ее центре, весело танцевал Влад. Он периодически бросал какие-то неоднозначные взгляды в сторону пьяных девочек, смеялся громче всех, крутился во все стороны и иногда падал, тут же заливаясь новой волной угара. Семенюка беспокоило его поведение и отсутствие Максима где-то под боком, но он не хотел и не мог на это влиять. В голову уже дал первый глоток неизвестного напитка, поэтому хотелось только свалиться где-то и бесконечно долго лежать, ни о чём не думая. Вова простоял так минут пять, после чего быстро ретировался в коридор и прошёл к дальней спальне. Та, что удивительно, оказалась открыта и пуста. Он догадывался, что совсем недавно там могло происходить что угодно, от секса до драки, но сейчас это не сильно волновало парня. Хотелось скорее скрыться от лишних назойливых глаз и просто откиснуть, чтобы не чувствовать себя лишним в глубине души. Он закрыл дверь изнутри и тут же свалился на кровать. Душевная тяжесть, ощущение внутренней пустоты и просто ебаная усталость настолько достали, что сил на размышления уже не было. Вова смотрел в потолок и осознавал собственную беспомощность перед жизнью сейчас. Что он мог сделать, чтобы предотвратить всю ту боль, которая его окружала? Да и можно ли вообще было сделать хоть что-то, или это абсолютно бесполезно в данном случае? Семенюк ненароком подумал о Губанове. Интересно, ему стыдно за содеянное, или он даже глазом не моргнул и просто забыл обо всём, что было между ним и парнем за этот короткий срок? Зачем он написал Вове, если знал, что, по сути, бросил его одного и в какой-то степени предал? Случайно ли это было, или Хес задумал всё так, чтобы избежать общения с Владимиром? Может он вообще его ненавидит? Но если ненавидит, то за что? *** К середине ночи шум достал всех. Даже самые отрывные, пьяные и въебанные ребята постепенно скрывались в уголках залов, уходили покурить на улицу или прятались в ванных комнатах, чтобы не слушать всеобщий балаган. Что удивительно, алкоголь не заканчивался, даже наоборот — с каждым моментом, когда Ваня или Коля уходили куда-то, на столах чудесным образом появлялись всё новые и новые бутылки с дорогущим пойлом. Куданова, как ни странно, входила в список не просто уставших, а вымотанных тусовкой людей. Она сурово смотрела на всех вокруг, иногда закатывала глаза и что-то неодобрительно шептала. Голова, откровенно говоря, раскалывалась и гудела. Хотелось то ли громко орать, пока уши не начнёт закладывать, то ли наоборот, закрыв их обеими руками, молиться на отсутствие лишних шумов и раздражителей. Девушка уже не хотела ни пить, ни веселиться. Привычное настроение “тусовщицы” сменилось на опустошение и даже частичную аутоагрессию, и это больше всего ухудшало и без того не лучшее Дашино положение. Спустя еще два ленивых стакана пива, одну глупую шутку от случайного мальчишки и нелепый подкат от пьяной малолетки, Дарья таки решилась удалиться. Она долго не знала, куда себя пристроить: все спальни были плотно закрыты изнутри или снаружи, а основная часть толпы разбрелась по углам и коридорам. Даже кухню занял кто-то ей знакомый: она не особо помнила, кто конкретно это был, но перепроверять не решилась. Еще подумают, что Куданова пьяна... Вот же пиздеж. Даша бездумно бродила по квартире, иногда переговаривалась с первыми встречными и продолжала пить. Коктейли, пиво, вино будто сами заливались в ее горло бесконтрольно и беспрерывно. Из-за огромного количества всего самого пьянящего в организме, мысли начали уходить не туда. Она ходила по комнатам и почему-то, сама не зная зачем, думала о Серёже. Интересно, что между ними на самом деле? Серёжу, разумеется, понять сложнее, чем самую трудную загадку на свете, но интереса к нему от этого не меньше. Он весь такой неправильный, странный, словно постоянно что-то скрывающий. Честно, Кудановой иногда хотелось залезть в центр его головы и просто прочесть всё, что там сказано: от самых нелепых и однотипных идей, до гениальных размышлений, уникальность которых зашкаливала. Она понимала, что любит Пешкова, но совсем по-своему, как не любит, наверное, никто. С ним, в конце концов, просто интересно. Он ведёт себя как самый скрытый на свете человек, но ведь и такого возможно прочитать при большом желании. По крайней мере, Даша думала именно так. Она настолько потерялась в собственных размышлениях, что не заметила, как оказалась на балконе. Тот был совершенно пустым. Только одинокая пачка дорогих сигарет и “выебистая” чёрная зажигалка лежали на подоконнике, видимо, забытые кем-то из присутствующих. Даша не думала слишком долго и молча достала одну из сигарет и подожгла. Зачем? Кто ж ее знает. Сигаретный дым успокаивал, обволакивая душу. Одиннадцатиклассница молча смотрела на то, как колечки дыма, одни за другим, складывались в ряд и тут же растворялись. Было в этом что-то особенное, что-то другое и отличное от атмосферы всего происходящего за бетонными стенами балкона. Куданова смотрела то на дым, то на небо, но больше не вспоминала о Серёже. Она не знала, куда Бог занёс его, но то не сильно её беспокоило. Он, разумеется, оставался неотъемлемой частью её жизни, странной ячейкой сердца, которую никогда не забудешь, но и вспомнить лишний раз не пожелаешь. Зачем думать о нём, когда можно перестать ковыряться в чужих сердцах и на секунду позаботиться о себе? Девушка знала: Пешков обязательно даст ей всё, что она захочет. Просто не сейчас. Тем временем плохое предчувствие только усилилось. Дарья сильнее сжала сигарету между пальцами и прокашлялась. Стоит ли забивать на то, что в сердце что-то нервно дрожит и стучит громче обычного? Может это просто глупости, и алкоголь сейчас пошёл ей не на пользу? В глубине души Даша понимала и знала, что скоро произойдёт то, что сломает их всех. С другой стороны, плохо ли это? На балкон неожиданно зашла незнакомая ей девушка. Белые волосы, очаровательно спадающие на глаза, укладка, напоминающая что-то дорогое и изящное, большие зелёные глаза, в которые хотелось смотреть дольше обычного — она была настолько особенной, что хотелось узнать поближе. Разве что, не было возможности. Даше казалось, что она смотрела на девушку слишком долго, но на деле не прошло и двадцати одной секунды. Всё шло слишком быстро. Настолько, что хотелось научиться останавливать время. Они переглянулись, и Куданова засмущалась от факта, что курила сейчас чужую сигарету. Повисло странное, тягостное молчание, но тут же рассеялось. Незнакомка молча забрала пачку и зажигалку и, еще раз оглядев Дарью, вышла. *** Серёжа слишком устал. Атмосфера прошлой вечеринки давно сошла на нет, и теперь располагала, разве что, к её логичному завершению. Пьяные школьники даже не думали расходиться — их, видимо, настолько радовал факт наличия бесконечного запаса алкоголя, что они не пытались себя остановить. Лидеры каждой из сформировавшихся компаний то и дело подходили к главному столу, забирали оттуда сразу несколько бутылок с напитками для всех друзей и тут же спешили вернуться на законное место. У Пешкова же компании не было, да даже элементарного спутника на ближайшие пару часов, поэтому он держался отдельно от всех в самом тёмном углу одного из коридоров. Его не сильно смущало такое положение дел. Честно, в одиночестве сейчас было даже комфортнее. Никто не ебал мозги тошнотой от пойла, не раздражал странными вопросами, не смущал и не заставлял лишний раз о чем-то задуматься. Пешков вообще не хотел больше думать. Наркотики делали своё, и теперь он мог только различать мутные фигуры одинаковых серых людей перед глазами и иногда посмеиваться со странных идей в голове. Ему казалось, что он сейчас познал всё на свете — весь мир словно разложился по полочкам, и теперь Серёжа был уверен, что знал всё на свете. Наука? Хуйня, справится. Литература? Тем более. Да и кому она, блять, нужна, если Пешков и без того умнее всех этих мнимых гениев, которые почему-то, несмотря на свою особенность, сдохли так рано? Почему долбаёб на Эйнштейне не придумал себе вечную жизнь, а Конфуций, который оказался конченным кретином, не понимал того, что понимает сейчас Серёжа? Он скорчился от кайфа от самого себя и улыбнулся чуть шире. Все вокруг ужасно бесили, потому что не смотрели на то, насколько особенным он сейчас был. Серёга — блядский Бог, главный герой этой пьесы, на которую почему-то никто не пришёл. Это не то, что злило, скорее просто коробило и сгрызало изнутри, поэтому парень морщился и щурился каждый раз, когда задумывался об этом. Мимо неожиданно прошёл Денис. Он явно куда-то спешил, торопливо поправлял волосы и дергано хмурился, и что-то пыталось заставить Пешкова совершить самую страшнейшую глупость, которой он активно противился. Они ненадолго посмотрели друг на друга, буквально бросили кроткие взгляды, и Коломиец внезапно остановился. Серёжа не видел перед собой человека, но точно знал, кто там стоит. Всё плыло перед глазами, в бошку вдарило ощущение собственной силы и одновременной слабости, и ему резко захотелось заорать что есть мочи. Фигура Дениса плыла, принимала какие-то абсолютно дикие формы, и это пугало, но в то же время завораживало. Он чувствовал, как приступ холодной злости постепенно накрывал, но врал себе, что всё под контролем. Ден неожиданно положил руку на плечо Серёжи и взволнованно взглянул в чужие глаза. - Серёж? Второму сорвало крышу. Они тут же поменялись местами. Теперь у стены стоял Денис, весь дрожащий, испуганный и мрачный, а Сергей, от которого на самом деле в тот момент уже ничего не осталось, вжимал его плечи в холодный бетон и смотрел совершенно дикими, животными глазами. Они молчали, просто заново изучая друг друга, и уже в тот момент Коломиец понимал, что пора бежать, но не мог. Хватка Пешкова была адской: руки казались до того каменными, что одиннадцатиклассник, прижатый к стене, не мог даже вдохнуть лишний раз. Серёжу трясло, буквально ебашило во все стороны, но он не переставал смотреть в огромные глаза напротив, словно пытаясь найти там что-то другое, чего не сумел отыскать за эти несколько лет. - Серёжа? Что ты делаешь? - Завали ебало, - чуть ли не прорычал он не своим голосом и тут же въебал Дениса спиной в стену, наслаждаясь сбитыми хрипами с противоположной стороны. - Просто заткнись, сука. - Отпусти меня. Ответа не последовало. Пешков, возможно сам не осознавая масштаб всего, что происходило, молча схватил Коломиеца за запястье и затащил в ближайшую открытую спальню, тут же толкнув на постель. Они всё еще изучали друг друга, но на этот раз Денис стремился как можно скорее всё закончить. Он резко отполз на другой край кровати, обнял ноги обеими руками и сжался. Повисло молчание. Серёжа быстро закрыл дверь на два замка сразу, а затем, уже перестав контролировать всю накопившуюся агрессию, вцепился в Дена с новой силой и вынудил разжать руки. Он так ненавидел этого уродливого слабака сейчас, так хотел разорвать его жалкие мышцы на части, оторвать руки, ноги, голову, и выкинуть нахуй в окно, которое выглядело больше как дверь в затуманенном наркотиками разуме. Сергей не помнил ничего. Он делал всё по инерции, по желанию страшнейшего дьявола, по приказу того, кто сидел сейчас прямо за спиной и нашёптывал мерзости, дабы вызвать еще большую ненависть к тому, кто просто кричал и хрипел без перерыва, но больше не пытался спастись. Одиннадцатиклассник буквально утилизировал это бренное, ужасное тело, уничтожал его по кусочкам и не хотел, нет, даже не думал останавливаться. Он видел только разорванную и брошенную на пол одежду, какие-то клочки ткани, его слёзы, слышал его сорванный голос, и это возбуждало, это заставляло чувствовать себя на крупинку живым. Агрессия возбуждает сильнее, чем любое голое тело, и Сергей руководствовался только этим, потому что никаких больше мыслей не было. Он ненавидел Дена сейчас, хотел убить медленно, чтобы тот бился в конвульсиях и кричал, чтобы Серёжа видел каждую его слезу, слышал каждый стон, чтобы Денис не вызывал ничего, кроме сильнейшего отвращения. Пешков бил его по лицу и спине, бил за безмолвие, бил за слабость и за то, что сдался, бил и трахал, как последнюю скотину. Он ведь не был человеком сейчас для Сергея: всего лишь набор звуков и органов, странных химических формул, самобичевания и глупости. Разве такие, как Коломиец, заслуживают быть спасёнными? Пешков презирал и не стыдился. Лупил, кусал, вцеплялся в растрёпанные волосы, стремясь оторвать как можно скорее, кричал и снова бил, потому что Денис заслужил. Потому что нет ничего важнее, чем то, что чувствовал Серёжа, потому что Серёжа — Бог, который вершит правосудие, потому что Ден так и не отпел свои грехи. Его мерзкое липкое тело мешалось под ногами, мешалось с какими-то кривыми противными прикосновениями, мешалось и снова уничтожалось, но на этот раз навсегда. Он душил Дена, вцеплялся в самое горло и сжимал до синевы, а потом, захлёбываясь в собственном величии, в том, насколько он управлял сейчас всеми, снова наносил удары, но уже по лицу. Расширенное сознание настолько мешало, что казалось, будто голова стала больше раза в три. Серёжа не думал ни о чем, но кроме собственного могущества, кроме собственной уникальности и божественности, и это, блять, опьяняло. Страстное животное желание избить его, изнасиловать еще несколько раз в разных местах и показать то, насколько Пешков уникальный, вырывалось наружу через новые толчки и удары. Денис ведь недобитый жизнью, недостаточно проклятый и униженный, поэтому Сергей мог спокойно это обеспечить. Ваня проходил мимо двери в этот момент. Странная улыбка возникла на его лице в тот момент, когда он услышал крики Коломиеца в соседней комнате. Всё-таки, Серёжа послушался. Разве это не может не радовать? Он мог бы ворваться, выбить дверь, позвать на помощь и спасти Дениса, но в этом не было смысла. В конце концов, сейчас вершилось правосудие над уродом. Это то, чего ждал Бессмертных весь вечер, то, что ласкало сейчас и слух, и сознание, то, что радовало больше всего на свете. Они останутся вдвоём с Пешковым позже, когда тот закончит, и всё решится. Вернее, уже решилось, когда Дениса заперли в комнате. У Коломиеца закладывало уши от собственных криков. Он не мог остановиться, не мог заткнуться даже с чужими мерзкими руками во рту, потому что внутренняя боль хуярила сильнее, чем внешне. Он орал, задыхался и бился в конвульсиях, но больше не противился действиям Серёжи, потому что не видел смысла. Он ведь всё равно сильнее, так, блять, какой вообще в этом смысл? Может так ему станет легче? Может, Денис этого заслужил? Почему он заслуживает только плохое? Его снова начали душить, и на этот раз хрип вышел громче обычного. Парень дергался, сжимал ноги, пытался хоть как-то извернуться, чтобы не чувствовать столь сильной боли, от которой не только сводило, но и начинало рвать конечности, но выхода уже не было. В конце концов, Денис всегда мечтал быть под Серёжей... Пусть и таким способом. Он прекрасно слышал каждое слово парня, каждый вскрик и каждый мат, которые, словно самые острые в мире лезвия, врезались не только в уши, но и прямо в сердце, и они ебашили сильнее, чем факт насилия. Ебашили больше, чем собственное убожество и греховность, чем то, что Ден не заслужил со стороны Пешкова ничего хорошего, чем сжатые на шее руки и многочисленные будущие синяки на теле. Пока Серёжа уничтожал его тело, Денис чувствовал, как уничтожается и душа. Как стираются границы реальности, как он постепенно вырубается и больше ничего не слышит, как всё вокруг вдруг превращается в яркие вспышки, в пёстрые огоньки, не имеющие ни контуров, ни смысла. Серёжа резко свалился на кровать и, сжимая голову обеими руками, заорал еще сильнее. Его рвало на части, рвало от осознания могущества, рвало от агрессии и силы, и крики стал единственным способом это хоть как-то выместить. Денис не двигался, но не мог перестать слушать. Он боялся вдохнуть, боялся закрыть уши, боялся, что получит еще сильнее, что разозлит и окончательно уничтожит не себя, а человека, на которого всё еще было не плевать. Он слушал крики Пешкова и лежал спиной к нему, как труп, и всё услышанное стало собственной пыткой, настоящей казнью и последующей смертью. На Сергея давили стены, давил и орал пол, а на потолке вырисовывались Его глаза. Глаза того, кто сейчас получил наказание за убожество, за равнодушие и распущенность. Весь потолок был усеян одинаковыми глазами, и они не моргали, они смотрели на Серёжу, как на дикого зверя, и это снова возбуждало, это заводило и поражало, как самое настоящее произведение искусства. Дальше не было ничего. Пешков потерял сознание. Коломиец пролежал так еще минуту, но потом, осознав, что крика давно нет, а звон постепенно перерастает в ломоту в теле и сильнейшую головную боль, повернулся. Серёжа лежал на постели с прижатыми к голове руками, но был явно без сознания. И это ненадолго успокоило. Денис понимал, что почти не мог двигаться, но всё-таки вынудил себя встать. Музыка в соседних комнатах ебашила сильнее, но разговоров уже не было. Он не знал, сколько прошло времени, что было всё это время с другими, и слышали ли они хоть что-то, но и не хотел знать. Ненависть к себе довела до истерики, но без слёз. Парень всё еще кричал и рыдал, но уже внутренне, потому что все адекватные чувства и слёзы закончились еще на середине пытки. Кривыми шагами двигаясь к двери, Ден молился только о том, что доползёт. Важно было спрятаться от всех, скрыться в самом забытом углу и никогда не вспоминать о себе, никогда не показываться и не жить больше, потому что всё, что до того момента держало, теперь потеряло смысл. Исчезли надежды, мечты и желания, исчезло понимание, исчезло даже уважение. Он не помнил никого и не помнил себя, но держал в голове чужие крики и мучения. Ему было жаль, и это самое страшное. Денис не знал, как оказался в ванной, но успел додуматься плотно запереть дверь. Руки дрожали, его колотило и хотелось разрыдаться, но каждая слеза, которая могла возникнуть, резала глаза словно до крови. Он сел на пол и сжал голову руками, тихо-тихо повторяя просьбы прекратить, потому что это всё, что оставалось в разуме из адекватных слов и мыслей. Коломиец умолял себя прекратить, умолял перестать себя чувствовать эту боль, умолял терпеть синяки и дрожь во всём теле, но больше не мог. Когда тело всё-таки согласилось немного двигаться, он кое-как поднялся и посмотрел в зеркало. Потухший взгляд и впалые щеки пугали. Одиннадцатиклассник больше не узнавал себя. Начало тошнить от столь порочного и опороченного слабака напротив, от грязного и ничтожного, мёртвого человека. Он словно чувствовал запах гнили от собственного тела, даже хотел помыться, но понимал, что потерял на это всякие силы. Денис трогал собственное лицо, оттягивал кожу, касался носа, глаз, волос, но всё еще не понимал, что за человек стоял перед ним. Кто эта убогая тварь, и почему он выглядит именно так? Может это вообще не Ден, а какая-то галлюцинация? Бренное тело вновь начинало сдаваться. Денис не знал, куда ему идти. Домой нельзя, да и он не дойдёт даже до такси, а все остальные спальни заняты. Спать на полу страшно, страшно сгнить в холоде и так и не извиниться перед Серёжей за собственную слабость и грехи, страшно ускорить медленную смерть. В следующий миг он уже был в постели, а по ту сторону кровати в той же позе лежал выключившийся Пешков. Выбора не было. Стать грязнее попросту нельзя. *** Илья провёл на кухне всю ночь. Его настолько смущали странные малолетки по углам, странный подбор треков и алкоголь, что он просто слился в самом разгаре вечеринки и заперся отдельно от всех, надеясь, что там никто не достанет. Он слышал всё, что происходило ночью, все ночные разговоры и мелочи, слышал стоны и крики Дениса и всё, что говорил Серёжа, но не знал, почему не вмешался. Это было так странно, но было, видимо... По любви? Разве мог Ден подпустить к себе кого-то так близко, если бы не любил? Мазеллов тяжёлым взглядом смотрел в окно и допивал очередную бутылку пива. Губы вязало от привкуса хмеля, иногда даже сводило, но, честно, было так похуй на всё это. Утренняя тишина и свобода настолько расслабляли и уносили в тяжелые размышления, что париться из-за земных невзгод не было сил. Он расплылся по столу, словно то была кровать, но не засыпал. Не мог. Дверь неожиданно открылась, и в помещение ввалился только что проснувшийся Денис. По одному взгляду Илья понял, что парень надеялся остаться один, но в то же время радовался сильнее всего на свете. Они ведь наконец-то поговорят, проведут время вместе, возможно, обсудят что-то важное! - Доброе утро, - Илья привстал и, держась за край стола, потянулся к другу. Реакции не последовало. Денис молча кивнул и прошёл к нескольким полкам, чтобы достать банку с кофе. - Ден? Вновь тишина. - Ты что-то хотел? - Ну... - Мазеллов напрягся. Что случилось? Почему Коломиец резко охладел? - Поговорить, просто узнать, как ты. Можно? - Нормально, - монотонно произнёс парень и насыпал в кружку сразу три ложки кофе. - Ты в порядке? Денис почему-то усмехнулся. - Абсолютно. - У тебя ничего не случилось? - Я... Дверь вновь открылась. На пороге стоял убитый жизнью, с похмелья и явно заебанный Вова. Он тут же увидел странные позы друзей, захихикал чересчур пьяно и нервно, а потом махнул рукой и таки вошёл. Они помолчали пару мгновений. - Прошу меня простить, - Семенюк даже попытался сотворить что-то вроде поклона, но чуть не свалился на пол. - Я вашим любованиям не помешаю? - Завали ебало, дурак. Илья и Вова синхронно подняли головы и ошарашенно посмотрели на Дениса. Парень даже не повернулся на них: он продолжал набирать воду в чайник, параллельно лениво потирая глаза. Мазеллов хотел, чтобы Семенюк скорее испарился, чтобы они поговорили с Деном о том, что произошло и происходит, чтобы Илюша его успокоил. Он чувствовал, что начинает ненароком закипать, в том числе из-за опьянения, но пока отлично контролировал все приливы агрессии. Вова хотел ответить Денису, послать нахуй и забыть, но передумал. Разве этот тихоня может вести себя так резко, если всё в порядке? Где-то в глубине души он понимал, что что-то случилось, возможно даже между Деном и Ильёй, но лезть не хотел. Всё-таки, это совсем не его дело. Семенюк ковырялся в холодильнике бесконечно долго, чем явно напрягал двух других присутствующих, но так ничего и не нашёл. В следующий миг после осознания полной пустоты в голове и желудке, парень поспешил ретироваться туда же, откуда пришёл. Денис и Илья вновь остались одни. - Ты не договорил. - Разве? - Ден махнул рукой и опустил взгляд. - Не так важно. - Мне важно, Денис. Скажи, что случилось? - Да блять, о чём ты? Всё нормально. Или ты плохо слышишь? Мазеллов притих. Эти слова не то, что ударили, скорее сразу со всей силы въебали по голове и сердцу. Он не знал, что ответить. Да, не слышит, да, несёт хуйню, но он хотя бы переживает, в отличие от той скотины, которая трахала Коломиеца пол ночи. - Как там Серёжа? Илья не знал, зачем спросил это, но отчётливо различил перемены в настроении друга. Ден тут же сжался, опустился, будто сгорбился, а до того момента спокойный взгляд стал испуганным. Коломиец явно долго собирался с мыслями, кусал губы, хмурился, но так и не сумел выдавить из себя хоть что-то, что могло послужить ответом. - Приготовишь нам кофе? Было в этом тоне что-то другое, но в тоже время настолько нежное и родное, что Мазеллов тут же успокоился. Его настолько обрадовал тот факт, что Денис, забывший о кружке с насыпанным порошком, попросил именно его, Илью, приготовить им двоим напитки, что из головы тут же пропал и Вова, и Серёжа, и самая длинная ночь. Может, у них всё-таки всё наладится? *** Вова полноценно “очнулся” в тот момент, когда сел в такси. Он не помнил ни вчера, ни сон, ни то, что именно он пил и в каких количествах, но вспоминать боялся. Машина ехала быстро, как будто даже превышала скорость, и Семенюку было так плевать на всё это. Голова ужасно болела. Возможно даже сильнее, чем вчерашним вечером, потому что сейчас его еще и тошнило. Играла негромкая спокойная музыка. Вову убаюкивала эта атмосфера: контраст между скоростью и звуком был настолько интересным, что единственным развлечением, которое отыскал парень, чтобы не уснуть, стало наблюдение за тем, как быстро пролетают за окном дома. Яркие крыши выбивались на фоне темных деревьев, стволы которых напоминали их своеобразную защиту. Ему неожиданно позвонили. Назойливая мелодия звонка настолько заебала за эти несчастные двенадцать секунд, которые Вова потратил на поиск телефона в кармане, что его уже хотелось просто выключить и выкинуть куда подальше. От увиденного на экране контакта это захотелось сделать еще сильнее. Алексей Александрович. Почему, блять? Почему именно сейчас? Семенюк смотрел на вибрирующий телефон до тех пор, пока звонок не прекратился сам. В глубине души он хотел ответить и просто услышать всё то, что скажет ему Губанов, но на деле не хватило то ли смелости, то ли сил. Самое главное в том, что он больше не звонил. Это обижало. Парень быстро забрался в переводчик и набрал какие-то ему самому непонятные слова, просто чтобы вывалить всё, как есть. Вова, сегодня в 08:21 Invenies alium puer ad experimentum. В следующий миг телефон полетел на другую половину сиденья. До конца поездки Вова к нему не притрагивался. Тем временем, в самой тёмной комнате самого большого дома рыжий мальчик с безграничным сердцем заканчивал очередной рисунок. Выходило, возможно, не очень красиво, но он нашёл что-то даже в каракулях. В центре рисунка был изображен человек, сидящий на коленях и заштрихованный чёрной тушью. По правое плечо стоял другой человек, но уже серого цвета, а по левое расположился кто-то более зловещий, кого Миша моментально полностью залил чёрным цветом. Вокруг этих трёх фигур расположилась толпа. Черные, красные и болотные люди смотрели на фигуру в центре и смеялись. Откуда-то сверху исходил полностью белый, моментами даже позолоченный свет. Он долго не понимал, что стоит добавить, а что убрать, но в итоге нарисовал человеку в центре глаза, устремленные вверх. Идея пришла столь внезапно, что Силажик не успел ее даже обдумать. Рисунок оказался первым в новом альбоме с зарисовками, который Миша получил в подарок от Валерия Юрьевича совсем недавно. Парень долго любовался на однотонную чёрную обложку, но в итоге, сорвавшись, нацарапал на ней белой краской лаконичное “Жизнь”. Возможно, это начало чего-то великого. Хочет ли Миша быть великим?