Noli me tangere

Размышления о вечности — казалось бы, самая глупая вещь, которая только может существовать в жизни любого человека по мнению Серёжи. Какой смысл во всём этом? Зачем лишний раз тешить себя тем, что есть жизнь после смерти, что есть некий Бог — особенный, другой, абсолютно нечеловеческий образ, который спасёт всех от неминуемой гибели? Что есть кто-то, кто умеет колдовать, очаровывать, привораживать, что всё проблемы мира можно решить с помощью опытных магов... Что делать людям, которые осознают, что всё это — вымысел? Как жить с научным складом ума? Подобные мысли — хуйня полная, но иногда голову занять всё-таки хочется, а свободных слотов внутри мозга не хватает ни на что другое. Впрочем, это “иногда” отлично подходит под “сейчас”. Декабрь пришёл неожиданно. Последние жёлтые листья, державшиеся на ветках кривых чёрных деревьев, наконец сорвались; лужи, до того бесконечные, что в них утонуть было можно, замёрзли. Последние отчаянные ненавистники тёплой одежды натянули одинаковые дутые куртки и спешили теперь на работу с характерным шуршащим звуком. А пока все спешат на работу, у Серёжи урок математики. Впрочем, он на него не явился. У него в голове вместо цифр и уравнений полная пустота. Ни забот, ни тревог, просто белый лист, который не заполняется, как бы он ни старался. Ему не интересны однотипные, пускай и смешные объяснения Максима Андреевича, не привлекают перспективы быть математиком или сдавать профиль. К базе ведь, говорят, можно вообще не готовиться... Так и к чему в таком случае посещать урок и тратить личное время? Тем более, если есть вещи поинтереснее. Он сидел на полу в школьном туалете и смотрел в стену. Звонок прозвенел совсем недавно, однако, исходя из странного предчувствия, Пешков был уверен, что сюда больше никто не зайдёт. Рюкзак неаккуратно валялся рядом с правым боком парня. Внутри нашлось место только для ручки и нескольких листочков без линовки, на которых можно было бы порисовать, если он решит пойти на другие уроки. В последнее время Серёжа нашёл в рисовании что-то интересное. Даже не в самом процессе, а в результате, который каждый раз получается другим, даже если ты ежедневно рисуешь одну и ту же картинку. На каждом уроке парень ставил себе цель набросать что-то простое: кого-то из одноклассников, пейзаж за окном или что-то абстрактное, застрявшее в голове без возможности избавиться. Со временем у него стало даже лучше получаться, и самые удачные, или самые необычные работы, парень бережно откладывал в первый ящик прикроватной тумбочки. Разумеется, хранить что-то в аккуратном виде Серёжа не умел, поэтому часто рисунки размывались из-за попавших на них капель воды или чего-то покрепче. Тем не менее, рисование не начинало приносить ему меньше удовольствия. Пешков чуть заёрзал на месте, чтобы поудобнее сесть и прижать к себе ноги. Из левого кармана неожиданно выпал крошечный прозрачный пакетик с белым порошком внутри. ДМТ, купленный на последние деньги. Их, конечно, пришлось незаметно спиздить дома; другого выбора не было. Серёжа посмотрел на него даже больше снисходительно, чем заинтересованно. С одной стороны, хотелось прийти на уроки для вида и порисовать что-то, подумать, да даже тупо повтыкать в стену, а с другой... Может, нахуй всё это? Он и так достаточно думал сегодня. Остальной день можно провести и в животном состоянии, в полной отключке, чтобы “мозг не устал”. Содержимое пакетика быстро оказалось на банковской карточке. Пешков умел выкладывать дорожки пальцами, причём настолько ровные, что любой другой употребляющий мог бы позавидовать. Вставать было слишком лень, а ничего более плотного, чем карточка, в рюкзаке не было. Через пару секунд всё, что недавно было выложено в белую полосу, оказалось на слизистой парня. От этого Пешков даже почувствовал внутреннее облегчение. Въебаться было точно правильным решением. Сегодня слишком странный день, чтобы быть адекватным. Он неожиданно вспомнил о сне с участием Иисуса. Такая странная штука, всё-таки... К чему вообще его мозг сгенерировал это, если парень никогда не верил и не собирается верить в Бога? Но сон, однако, вышел очень красивым, даже несмотря на его странность. Таких вещей он ещё не встречал. Все эти детали: выключенный свет в комнате, глаза, голос в голове... Реалистичность этого сна была настолько сильной, что после пробуждения он даже на мгновение поверил, что начал сходить с ума. Может, в этом есть какой-то смысл? Хотя, нет. Нахуй такие мысли. Какая-то глупость. А потом он вспомнил о Ване. Они не виделись совсем недолго, вернее виделись, но не говорили. Пешкову не хотелось даже пересекаться с ним взглядами лишний раз. Уж слишком напрягало всё это, заставляло думать о том, чего лучше не вспоминать. Он прекрасно осознавал, что поступил, как полная тварь, но не хотел сталкиваться с этим фактом напрямую. Потому что, если ты узнаешь правду о чём-либо в лицо, будет очень больно. А боль — всё ещё самое страшное чувство на свете. Голова постепенно тяжелела. Картинка, до того момента весьма чёткая, с каждой минутой становилась всё более туманной и мутной. Серёжа сжал руки в кулаки и опёрся на них как можно сильнее, чтобы встать, но не смог. Тело словно свело полностью, руки и ноги не слушались, немели и болели, тупо, ноюще и постоянно. Он свалился окончательно и теперь лежал. Почему-то захотелось попробовать кафель на вкус. Такой холодный и вечно громкий. Может ли он быть вкусным? Пешков повернулся на бок и, высунув язык, аккуратно облизнул часть одной из плиток, но никакого вкуса не почувствовал. От этого стало внезапно жутко обидно и даже злостно. Серёжа напрягся второй раз, но теперь уже не только, чтобы встать, но, и чтобы въебать по кафелю как можно сильнее. Снова ничего не вышло. Придётся ползти. Путь до ближайшей кабинки оказался самым долгим и самым ебаным в его жизни. Веки словно весили пару тонн каждое, глаза закрывались, косились, чёткость реальности пропала окончательно. Руки, до этого немеющие, теперь превратились в два бескостных мешка, которые служили в ситуации Пешкова скорее лишним грузом. Он дёргался на месте, пытаясь левой кистью оторвать правую и придерживая её согнутыми ногами, впивался ногтями в ладонь настолько сильно, что оставались кровоподтёки. Когда Серёжа наконец осознал, что это глупая затея, он засунул себе два пальца в рот и попытался откусить их, намеренно сдавливая зубами максимально сильно. Ему хотелось завыть от боли и резко удариться головой об ближайшую стену, чтобы вырубиться до конца дня, но такой вариант был непозволительным. Какой-то из внутренних механизмов почему-то всё ещё работал, запрещая делать определённые вещи. Он наконец-то заполз в кабинку, кое-как заперся и, сжавшись до минимальных размеров от боли по всему телу, посмотрел на потолок. Над ним, чуть левее лампы, сидело какое-то странное чёрное существо и добродушно улыбалось ему. Чёрные вытянутые лапы, огромные глаза, расположенные не только на лице, но и на щеках, отсутствие волос и каких-либо половых органов — оно казалось Пешкову очень знакомым, но в таком состоянии тот не мог понять, почему. Внутренний голос подсказывал, что его не обидят, поэтому спустя пару минут изучения его нового “друга”, Серёжа бездумно свалился на пол и тут же отключился. *** - Спешу сообщить, что на сегодняшней планёрке нам предстоит обсудить много важных вопросов. В первую очередь, - завуч сделал паузу и монотонно прокашлялся. - Я бы хотел сообщить о проступке одного из учеников одиннадцатого класса, Владимира Семенюка. Алексей Александрович неожиданно вздрогнул и поднял глаза. Его не было в школе всего пару дней... Что, блять, могло случиться? - Василий Игоревич, вы уже знакомы со ситуацией? Быстров поднялся и непонимающе оглядел всех присутствующих. Уже в тот момент Губанов подметил, что информатик очень напряжён, в какой-то степени даже напуган. Оно, разумеется, объяснимо — никому из учителей не хочется лишний раз общаться с администрацией школы, потому что каждый разговор превращается в скандал. Впрочем, сейчас этого разговора было не избежать. - Нет, меня никто не ставил в известность... Можете объяснить, что произошло? - О-о, тогда вам предстоит узнать кое-что очень интересное, - мужчина ухмыльнулся и достал из кармана небольшой согнутый листок бумаги. Развернув его, он ещё раз прокашлялся, теперь уже больше для вида, чем по нужде. - Татьяна Денисовна, которая не смогла сегодня прийти из-за плохого самочувствия и большой загруженности, сообщила, что Владимир, находясь в нетрезвом состоянии, пришёл на первый урок химии и сорвал его. Он встал во время учебного процесса, разорвал свой лист с тестовыми заданиями, а когда Татьяна Денисовна попыталась успокоить его, накричал на неё и сказал, что ненавидит всех присутствующих. После этого он попытался оттолкнуть учительницу, а затем, собрав вещи, сообщил, что предпочёл бы урок обществознания “её тупым объяснениям”, после чего удалился. Что вы можете сказать об этом? Все учителя замолчали. Василий Игоревич сжал журнал в руках настолько, что даже сморщился от неприятных ощущений. Губанов очень хотел поддержать его каким-либо способом, но не знал, что делать. Судя по его состоянию, он был шокирован больше, чем все присутствующие вместе взятые. Вова сорвал урок... Зачем? Почему он вообще пришёл в школу в таком состоянии, что заставило его выпить столько алкоголя? - Я... Я могу поговорить с Вовой лично и уладить ситуацию, без каких-либо последствий? - Быстров опустил глаза. - Я бы очень не хотел, чтобы этого мальчишку... Выгоняли. Я обещаю, такого больше никогда не повториться. - Ну-ну, Василий Игоревич. Попробуйте, конечно, но я что-то сомневаюсь, что у вас получится. Семенюк с начала года показывает себя отвратительным образом, особенно в отношении Татьяны Денисовны. После, на совете администрации школы, мы поговорим о возможности его отчисления, - завуч поднял уголки губ, из-за чего Алексею Александровичу захотелось его ударить. - Если вы, конечно, не решите этот вопрос как можно скорее. - Могу ли я выйти? - Губанов резко поднял руку. - Мне звонят. После одобрительного кивка, Хесус рывком подбежал к двери и удалился. Разумеется, на самом деле ему никто не звонил. Он просто больше не мог слушать эту лесть, эту мерзкую интонацию, с какой завуч говорил отвратительные, страшные слова. Вову могут отчислить. Теперь это факт, а не страх Губанова. Теперь это ещё одна проблема, которая может стать их с Вовой конфликтом, которая может разрушить всё, что они успели начать выстраивать. Мужчина ни в коем случае не мог допустить этого, потому что иначе он потеряет себя. Он достал из кармана телефон и спешно открыл диалог с Вовой. В глубине души Алексей не знал, что именно стоит сказать в такой ситуации, но и оставить это без обсуждения он не мог. Алексей Александрович ; сегодня в 16:30 Вова, что произошло? Nubem, si mala sentis, te adiuvare possum. Salvus es? Вова прочитал сообщение практически мгновенно. Алексей Александрович намеренно держал диалог открытым ещё около пяти минут, надеясь получить ответ, однако его так и не поступило. Через десять минут Губанов перестал ждать. Он не знал, что делать. Ехать к Вове прямо сейчас? Он не знает точного адреса, а ломиться в каждую квартиру — бред. Звонить? Тоже странное решение, особенно учитывая то, что Вова может не ответить вовсе. Самым правильным из всех выходов казался самый долгий. Губанов решил, что после планёрки возьмёт адрес Семенюка у Василия Игоревича и съездит только в том случае, если Вова не появится в школе ещё и завтра. В конце концов, надежда на лучшее должна быть всегда. Именно из неё впоследствии рождается вера в самое лучшее из всего возможного, даже если здравому рассудку это “лучшее” кажется невозможным. И ведь никто не знает, исключат ли Вову. Возможно, по крайней мере в глубине души Алексея Александровича сидела эта надежда, он сможет всё исправить, и они будут счастливы. Ведь обязательно будут. Даже если не сейчас. *** Куданова с горящими глазами перелистывала страницы небольшого томика Чехова, лежащего на коленях. В последние дни, учитывая её усталость и напряжение из-за подготовки к экзаменам, чтение стало спасением для Даши. Каждое произведение, даже самое маленькое, превращалось в настоящее путешествие. Она всегда с особой чуткостью проникалась книгами, но именно в данный момент это состояние достигло своего пика. Девушка читала каждый урок и перемену, читала дома и по дороге домой, и чтение, как сам процесс, становилось всё более особенным. В данный момент она заканчивала “Студента” Чехова, который показался ей наиболее интересным по названию из всех предложенных в сборнике рассказов. Девушку до глубины души поразило то, как писатель рассуждал о прошлом, настоящем и будущем, как он умело описал возвращение главного героя от греха к Богу, как правильно и гармонично строилась композиция произведения. Она до сих пор не понимала, как можно в нескольких страницах уместить столько смысла, и как писатели вообще учатся этому неведомому искусству слова. Она достала из кармана блузки небольшой маркер, которым обычно помечала самые интересные или задевающие её сердце моменты в произведениях. В данном случае, весь рассказ был то закрашен светло-розовым цветом, то исписан по полям книги её личными размышлениями. Самой интересной заметкой оказалась надпись: “Так удивительно, что события прошлого и память о них могут научить многому людей в настоящем. Почему немногие это замечают?”, которая была аккуратно выведена чёрной гелевой ручкой сверху третьей страницы. Кудановой очень нравилось оставлять пометки. Она не могла представить чтение без них, и не понимала тех людей, которые считают это чем-то плохим. Как можно уместить все свои мысли в голове, когда в каждом произведении раскрывается столько важных и необычных проблем и тем? Разве такое бывает, что человек, читая книгу, может запомнить каждую, даже самую мимолётную мысль, промелькнувшую у него в голове? От чтения девушку отвлёк скрип двери мужского туалета. Она повернулась в сторону звука и очень удивилась. Прямо к ней, улыбаясь и смеясь, шёл Серёжа. Его не было сегодня ни на одном из уроков, что стало для учителей очень странным известием. Несмотря на большое количество пропусков в начале года, сейчас парень старался присутствовать хотя бы на половине уроков в день, пускай и занимался своими делами. Что он забыл в школе? Он поднял руку в знак приветствия, а затем приземлился рядом. - Что ты здесь делаешь? - девушка отодвинулась, дабы Пешкову было удобнее. - Тебя же не было сегодня. - Да какая разница-то? - отозвался он с ноткой пассивной агрессии и закатил глаза. - Увидел вот тебя, решил поздороваться. Чё читаешь-то? - Чехова, - она говорила с лёгким опасением. Серёжа вёл себя очень нестандартно и странно, что вызывало ещё больше страха. - “Студент”, маленький рассказ. Ты не читал? - Нет. Не понимаю Чехова. - Очень жаль, это интересный рассказ, - Даша прикрыла книгу и повернулась к Серёже полностью, слегка улыбаясь. - И я всё ещё не понимаю, что ты здесь делаешь... - А про что там хоть? Пешков намеренно проигнорировал вторую фразу. Ему ни к чему лишний раз афишировать, чем он занимается, и почему сейчас ему хочется послать нахуй всех писателей, а потом завалиться в первый попавшийся бар и откиснуть там до утра. - Ну... - она ненадолго зависла, как бы подбирая более правильную формулировку. - О философии, о прошлом, о воспоминаниях... О Боге. - Ой, - парень резко встал и махнул рукой в сторону Кудановой. - Ну тебя нахуй. Я вашего Бога в рот ебал. Дарья посмотрела на него с сильнейшим недоумением. Очевидно, Пешков был больше светским человеком, чем человеком религии, но чтобы настолько... Это вызывало очень сильное непонимание, в какой-то степени даже раздражение. Может, у него есть какой-то секрет или травма, связанные с этим? Но всё-таки, ей не стоит копать так глубоко. Это же его личное дело. Пешков постепенно удалялся к выходу. Когда Даша попыталась попрощаться с ним, выдавив из себя скромное: “До завтра”, он лишь махнул двумя пальцами у виска, после чего закрыл за собой дверь и отправился по лестнице вниз к главному входу. Всё же, в Боге для Пешкова не было никакого смысла. Да и Бога никогда не было и нет, это всего лишь попытка несчастных людей выдумать оправдание своему горю. Единственный Бог, которого Серёжа может истинно почитать или уважать, — он сам.