Noli me tangere

Семенюк боится открытых дверей, шугается громких звуков и криков. Его раздражают грубость и агрессия от других, пускай самому себе он может позволить лишний раз поднять голос или замахнуться на кого-то. Он, когда, мягко говоря, не в духе, косым взглядом оценивает прохожих, кривит улыбку и с особой аккуратностью закатывает глаза. Другие никогда не обращают внимания на подобное, лишь изредка отвечают неприятной ухмылкой или морщат нос, но Вову, впрочем, это никак не заботит. Для него все подобные действия — неотъемлемая часть образа, так называемого “природного шарма”, без которого он не смог бы быть самим собой. Сейчас, тем не менее, было совсем не до образов и тонких деталей, из которых они состояли. Юноша ввалился в комнату и тут же запер дверь на щеколду, которую недавно смастерил сам. Рюкзак, забитый доверху странными книгами и парой тетрадок, тут же оказался на полу, а верхняя одежда свалилась на кровать. Его мелко трясло, то ли от обиды, то ли от злости, то ли от несправедливости. Странное состояние, напоминающее скрытое блокирование любых эмоций, постепенно переходило в приступ агрессии, который невозможно было ни контролировать, ни сдерживать. Что ж скрывать... Он ненавидел себя. Себя и Его, потому что за такое невозможно не ненавидеть. Потому что вся ситуация, случившаяся на прошедших выходных, как и всё, что произошло позже, всеми силами кричало о том, что Вова стал не нужен. Возможно, наигрались и бросили... Разве подобные истории заканчиваются хорошо хоть где-то? Даже в самом глупом романе с полки любительницы Донцовой, даже в самом странном сюжетном повороте истории о диджеях из интернета, даже... Везде. Всё кончается одинаково. Вселенная не играет с Богами в кости, потому что ей всё это давно наскучило. У неё есть стол для покера, сигара и, возможно, бокал игристого. Даже если у Семенюка в покере будут Пара или Стрит, Она обыграет его. У неё в руках всегда Роял Флеш, в голове заранее заготовленная насмешка, а на лице лишь мимолётная ухмылка. Вова никогда не выигрывает в покер со Вселенной, потому что, если он победит, ей быстро надоест его существование. Потому что Вова неудачник. Он проебал Того, кто вселил в обречённую душу счастье и веру. Проебал и проебался. Что может быть хуже? Он с пустыми, убитыми и глубоко печальными глазами посмотрел в окно. Всё тот же пейзаж, что и год, и два, и десять лет назад. Соседние дома пёстрых цветов, облезшие, страшные деревья. Впереди идут девушки, поодаль двое мальчишек пытаются раскопать под домом подкоп или, вероятно, отыскать клад. Один из них лениво тащит из дедовского сарая лопату, а другой, смеясь и тыкая в него пальцем, стоит на месте будущих раскопок. Вову изматывало это зрелище. Убожество, блядское убожество. Собрание одинаково ужасных картинок, которые врезаются в голову с раннего детства, а потом возникают в самых мерзких кошмарах, после которых не то, что спать, даже жить больше не хочется. Парень кое-как дошёл до дальнего угла с комодом и достал оттуда давно забытую бутылку вина. Судя по этикетке, мерзкое и дешёвое, но разве у школьника в таком положении должен быть выбор? Он хлестал пойло сразу с горла, морщась от поступающей вязкой жидкости, похожей на что-то стухшее. Его не пугали опьянение или пьянство, алкоголь или алкоголизм, потому что до этого не пугали преданность или предательство. Нет предела горю человеческому, ровно, как и не найдётся предел человеческой глупости. Вова объединял в себе оба бесконечных предела, но не мог понять этого до конца. И всё-таки, жизнь отвратительна. Особенно в те моменты, когда ты один. Вова изо всех сил отталкивал от себя идею того, что он одинок. У него есть семья, и совсем неважно, что он им не нужен, у него есть одноклассники, и можно забыть о том, что с ними совсем не о чем говорить, у него есть Алексей Александрович... Нет.Всё изменилось. Теперь его здесь нет, да и вряд ли уже когда-то будет. Они не виделись с прошлой недели. Уроки истории и обществознания почему-то резко стали отменяться, словно сами по себе, учителя невозможно было найти в кабинете или даже на лестнице, уже по пути домой. Он словно испарился. Будто его и не было дома в тот злополучный день, когда Вова промёрз на скамейке, а потом напился так, как не напивался никогда. Может, это всё одна большая галлюцинация? И на самом деле Губанова нет и никогда не было... Вова махнул сам себе рукой, словно отрицая подобный пьяный бред, а потом сделал ещё один глоток. Приятное головокружение теперь дополняло его мысли, что явно упрощало положение школьника. Всё-таки, думать о грустном на пьяную голову намного проще хотя бы потому, что есть шанс забыть об этом на утро. В глубине души парень понимал, что злится не на учителя, а на самого себя. Губанов ведь не виноват в том, что влез глубоко в голову какому-то одиннадцатикласснику, и теперь этот одиннадцатиклассник жить не может без мыслей о нём. Он не виноват в своей вежливости, не виноват в красивых глазах и мягкой коже, особенно на тыльной стороне ладони, не виноват в том, что Вова, смотря на него, готов сделать всё на свете, лишь бы заслужить похвалу и мягкие, едва ощутимые объятия. Семенюк открыл переписку с Алексеем Александровичем и тяжело вздохнул. Есть ли смысл извиниться и попросить поговорить о произошедшем, или ситуация настолько безвыходная, что подобные действия сделают только хуже? Может, лучше позвонить? …Что, если это последний их разговор? Вова долго думал об этом. Вся вселенная вокруг него словно замерла, превратившись в кукольный мир или компьютерную игру, где каждое действие зависит от чьей-то, совсем не его, руки. Его до физической боли во всём теле пугал и раздражал тот факт, что этот шаг, который, по сути, ничего не изменит, может быть их последним совместным мгновением. Быть может, после этого учитель решит даже не продолжать занятия по подготовке к экзаменам и отправит Семенюка к какому-то нелепому репетитору, а потом, не сдав экзамены, Вова будет винить себя до конца жизни за сегодняшний день. С другой стороны... Разве он не заслуживает понимания? Даже в столь тяжёлой ситуации, когда, казалось бы, его и быть не может. Он просидел с телефоном под боком около десяти минут, тщательно пытаясь найти на подкорке сознания хоть одну правильную мысль. Звонить в его положении — та ещё глупость, но и бросать ситуацию на произвол судьбы как-то... неправильно. Заветный контакт с номером телефона, который давно был выучен наизусть, и с забавной подписью “А.А.”, которая сменилась совсем недавно, манили, буквально вынуждали юношу решиться на то, на что любой другой на его месте не сумел бы. Тяжёлые руки схватили телефон, ещё немного повертели в руках, а потом-таки нажали на кнопку вызова. Томительное ожидание чуда длилось слишком долго. - Вызываемый абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позднее... *** - Вы меня ждать не собираетесь?? Эй! Группа школьников, состоящая из учеников десятого и одиннадцатого классов, выскочила за ворота школы и постепенно продвинулась к пешеходной тропинке. В неё входили далеко не все: в основном, впереди шли те, у кого не было либо желания общаться, либо друзей. В середине подростки двигались большой группой, шумели и веселились, с нетерпением ожидая возвращения домой. Сзади же, вдали от шума и хаоса, брели те, кто не хотел иметь друзей в принципе. Сегодняшний день, как и все дни ноября, был похож на остальные. Снега до сих пор не было, небо заволокли серо-чёрные тучи и облака. От каждого вздоха, несмотря на не столь сильный мороз, в воздухе появлялась тонкая струя светло-серого пара, который постепенно расплывался на фоне старых и пугающих стволов деревьев, давно потерявших листву. Остатки былой октябрьской красоты лежали на земле. Люди, торопливо бежавшие то на работу, то домой, давили рыжую листву подошвами, ломали и восхищались создаваемыми звуками хруста и треска. Ранние сумерки ноября, всё же, красивое зрелище. Денис медленно двигался сзади всех и любовался серо-красным небом. Тонкая нить закатного солнца, растекающаяся равномерно по всему горизонту, смешивалась с линией чёрных облаков, и всё было так красиво, что хотелось остановиться и фотографировать, не переставая и не думая о том, что кто-то из прохожих может покоситься и сказать что-то против. Именно мысль о том, что красота небес создаёт внутри Коломиеца ощущение свободы, держала его в сознании и таки вынудила остановиться, чтобы понаблюдать за движениями облаков ещё. - Эй, - чужая рука легла на плечо парня. - Ты в порядке, Денис? Илья осторожно погладил его по руке. Денис постепенно обернулся, постаравшись сразу же вернуться в реальность. Они недолго смотрели друг другу в глаза, а затем Коломиец поспешил отодвинуться. - Да, - он глубоко вздохнул и сверкнул глазами в сторону неба. - Ты что-то хотел? - Нет, просто... - продолжение фразы далось Мазеллову с трудом. - Переживаю. Ты стал отречённым от всех. - Я всегда таким был. Разве нет? - Денис усмехнулся и продолжил движение. Одноклассник сразу же нагнал его, дабы не потерять возможность поговорить. - Или тебя смущает что-то конкретное? - Да... Знаешь, после той ночи у Вани, мы... - О, смотри, - Коломиец неожиданно перебил его (хотя всегда являлся прекрасным слушателем), развернулся к рекламному стенду и тихо захихикал. - Реклама забавная. Кто вообще их придумывает? - Не знаю... Иногда задаюсь таким же вопросом. Они прошлись вместе до середины пешеходной дорожки у школы, и Илья, до этого побоявшийся говорить что-либо в принципе, решил продолжить. - Ну, в общем. Я говорил про... - Да, я тоже задаюсь этим вопросом, - слегка нервно вновь перебил его Денис, как бы продолжая тему о рекламе. - Честно, когда-то мечтал быть рекламщиком. Это же круто, наверное? Дизайн, все дела... Мазеллов понял, что попытки спросить бессмысленны, и что таким образом их диалог далеко не уйдёт. Придётся играть по чужим правилам. Дальше они шли молча. Денис, торопливо и даже нервно перебирая ногами, постоянно оглядывался по сторонам, словно желал увидеть кого-то конкретного в толпе школьников и учителей. Илья смотрел на него почти неотрывно, изучал глазами каждый волосок, торчащий из неаккуратной и в то же время безупречной укладки, каждое пятнышко на лице, каждый сантиметр щеки и носа. Ему нравилось наблюдать за любимыми людьми. Любим ли Денис? - Ты кого-то ждёшь? - Мазеллов буквально врезался в голову Дена этой фразой. Он отрицательно покачал головой и моментально опустил взгляд, теперь рассматривая не людей, а собственные ноги. - Извини, если что-то не так. - Всё нормально. Не бери в голову. Коломиец начал нервно потирать покрасневшие ладони. Вроде ноябрь, вроде нет снега, вроде... Не холодно совсем. Почему тогда кончики пальцев синеют, а ногти ощущаются теперь как что-то инородное? Мазеллов поглядывал на это зрелище, но спросить, замёрз ли парень, не решался. Вдруг он опять сведёт все к бессмысленной болтовне о рекламщиках и затянутом небе, и Илья окажется не к месту со своей заботой? Но ведь о Денисе хочется, нужно заботиться. Он же такой печальный. Вечно брошенный, непонятый, неуслышанный. Как можно оставить его и не дать частичку тепла? Как в целом можно кого-то оставить, когда ты знаешь и видишь, что вся общественность и мир вокруг словно обернулись против него? Илью так воспитали: учили любить мир, любить и принимать ближних своих, давать всем то, чего они заслужили. Не учли только то, что самому парню при таком раскладе ничего не досталось. Ни заботы, ни доверия со стороны семьи (которой, впрочем, словно никогда и не существовало), ни уважения. Разве так поступают с людьми? Разве могут быть брошенными люди, которые всегда находятся среди остальных? Разве есть на свете справедливость к таким людям? Нужно ли вообще помогать другим? Они продолжали молчать, и молчание начинало разъедать Денису голову. Он прекрасно понимал все мотивы Ильи, осознавал в глубине души, что он здесь далеко не просто так, и что ему хочется знать правду, но... - Тебе холодно, да? - Мазеллов осторожно, бережно коснулся его плеча и повернул на себя, заставляя смотреть в глаза. Они ненадолго замерли, словно видя друг друга впервые и как бы знакомясь взглядами, но Денис не сумел выдержать и разорвал контакт. - Ден... Ну что же ты? - Ничего, - сглотнул парень. - И, нет, не холодно. Тепло совсем. Илья промолчал. Он всё ещё переживал за Коломиеца, но старался не подавать виду. Дениса, вероятно, раздражала его тревога. Этот грёбанный комок в груди, который постепенно накатывает в горло, превращаясь в инородное тело, мешающее и глотать, и пить, и дышать. Он быстро оглядывался по сторонам, не поворачивая головы, тёр кончики пальцев и нос, но старался больше не смотреть на человека рядом. Неловкость сжирала голову, разрывала то немногое количество адекватных мыслей, которые кое-как сдерживались внутри. Мазеллов не хотел делать этого с точки зрения этикета и культуры, но его сердце умоляло о глупости, которая потом может превратиться в акт самосожжения. Он терпел слишком много, слишком сдерживался - всё было “слишком” для него. - Возьми, - неожиданно произнёс юноша и протянул Денису тёмно-серые перчатки, которые до этого бережно хранились в рюкзаке. - Они тебе нужнее. Согрейся. “Если я не могу согреть твоё сердце, я согрею твои руки”. В следующий миг, когда Ден ещё не успел сообразить и что-то ответить, Ильи уже не было. Он, увидев первый попавшийся автобус, побежал к нему и сел, даже не зная, куда тот идёт. Коломиец смотрел вслед уезжающему транспорту и слабо улыбался. Странные мысли постигали его, и одной из них было желание остановить Илью, поехать вместе с ним, рассказать правду, поговорить... Но разве был в этом хоть какой-то смысл? - Спасибо, - прошептал Денис, надевая перчатки, и посмотрел на небо. Среди тёмных облаков, собирающихся группами, появился просвет. - Большое спасибо тебе. *** Серёжа пребывал в странном сонливом состоянии. Веки, то открываясь, то закрываясь, дёргались от каждого шороха или звона с улицы, тело мелко дрожало. Его кидало из стороны в сторону по кровати, буквально выворачивало изнутри, словно у парня был то ли жар, то ли полноценный грипп. Он мешкался и мучался, пытался всячески сбежать от воспоминаний о разговоре с Ваней, забыть об увиденном и услышанном и умереть прямо на собственной кровати, только бы не проживать жизнь нечеловеческой сволочи. Пешков теперь животное, не более того. И повадки на это указывали, и мимика, и жесты... Он сам не осознал момента, когда открыл глаза в совершенно другом месте. Разумеется, это был сон, но столь... другой? Реалистичный? Его окружал неземной красоты лес. Тонкие, кривые стволы гигантских деревьев, покрытых ярко-зелёной листвой, перекликались друг с другом, словно были посажены так специально, и создавали необычайно громадную арку, впускающую Серёжу в глубину тропических лесов. Вокруг росли небольшие кустарники, судя по всему, ягодные и цветочные, пели птицы, совсем не похожие на тех, что живут в его родном городе, а вдали, то появляясь, то скрываясь среди травы и камней, бежали дикие звери. Это место жило явно по чужим, неписанным правилам и, несмотря на всю красоту и необычайность этого момента, Пешков чувствовал себя лишним. - Чего ты боишься, дитя моё? Странный, громкий голос из глубины леса эхом разнёсся по всей округе, заглушая и зверей, и шум воды откуда-то издалека, и птиц. Парень вздрогнул и оглянулся. Никого. - Кто вы? - юноша напрягся всем телом и начал пятиться назад. - И где вы? Почему я вас не вижу? - Я во всём, дитя. В цветах, в деревьях, в животных, даже в тебе. Я здесь, не бойся меня. Я не сделаю тебе зла. - Почему я должен верить вам? Они недолго молчали. Серёжа нервно тёр правой рукой кончики пальцев, периодически продолжая оглядываться, но старался привыкнуть. - Потому что всё, что ты видишь перед собой, создано моими руками. Доверься мне и следуй за мной. Вперёд, дитя. Под ногами Пешкова неожиданно, словно из ниоткуда, появилась каменная тропа. Серёжа долго разглядывал её, недоверчиво изучал кончиками босых ног, а затем решился ступить. Дорога была длинной и крайне извилистой. Парень поворачивал то влево, то вправо, иногда терялся среди деревьев, отвлекался на пение заморских птиц, но продолжал двигаться вперёд. Голос изредка говорил с ним, даже шутил, но всё выглядело так непонятно и незнакомо, что доверять ему совсем не хотелось. Наконец тропинка закончилась, и на смену ей пришла небольшая лесная опушка. Пешков присел на траву и, обняв колени, посмотрел на небо. Белые, пушистые и даже смешные облака, похожие на силуэты знакомых ему людей и животных, складывались в полноценные сюжеты, невероятно напоминающие реальную жизнь. - Ты ищешь меня на небе, дитя? - голос чуть усмехнулся, и Серёжа нахмурился. - Меня нет там сейчас. Я внутри тебя. - Ты ведь Бог, да? Только я не верю в него. - Обязательно поверишь, дитя. Всему своё время. Долго блуждал Серёжа по лесу. Ещё дольше, разве что, беседовал с таинственным голосом, с каждой фразой которого делать какие-то выводы о его происхождении становилось всё труднее. И всё-таки, путь закончился. Теперь парень стоял на пороге старого дома, чем-то похожего на домик из его детских сновидений. - Входи, дитя моё. Теперь это твой дом. И вправду, внутри всё было сделано так, словно Серёжа приложил свою руку не только к планировке комнат, но и к украшениям и мебели. Тёмное дерево, множество мелких деталей, растения... Даже пачка сигарет, лежащая на подоконнике, принадлежала ему. Больше всего юношу впечатлила аккуратность данного жилища. Снаружи оно выглядело совсем по-другому. В доме было подозрительно тихо. Не слышались больше ни птицы, ни звери, ни шум воды, даже если учесть настежь открытые окна. Пешков бродил по комнатам, прикасался к мебели, к книгам на стеллажах, к чашкам, к божественным, идеальным и спелым фруктам, аккуратно выложенным на резные фарфоровые блюдца. Это было похоже на сказку, но никак на “его дом”. Все двери и окна были распахнуты, всё вокруг будто предлагало Серёже побыть здесь ещё мгновение, расслабиться и отдохнуть. Всё, кроме единственной чёрной деревянной двери, запертой, кажется, на несколько замков. Парень несколько раз дёрнул ручку, даже ударил по ней, дабы заклинило, но открыть так и не получилось. - Там находится маленький сюрприз, дитя. Не спеши. Не надо. Серёжа напрягся, но тут же перевёл внимание на забавные настенные часы в виде чёрно-золотого солнца. Они ярко переливались, буквально сияли, и от яркого блеска их хотелось рассматривать ещё дольше. Время пролетело незаметно. За окном постепенно потемнело, последние лучи солнца вскоре пропали, и теперь Серёжа сидел за столом при свете настенной лампы и что-то увлечённо читал. Голос почти не отвлекал его от дел. Лишь изредка, совсем мимолётно напоминал о себе, то шутя, то задавая навязчивые вопросы. Пешкова, впрочем, это не сильно смущало. - Ты занят, дитя моё? - неожиданно спросил голос, когда Серёжа приступил к очередной загадочной книге без названия. - Сюрприз готов. - О, уже? Наконец-то! Я заждался совсем. Парень поднялся с места, убрал книгу на полку, а также задвинул стул, и наконец подошёл к загадочной двери. Одно прикосновение распахнуло её, и перед Серёжей предстала аккуратная и уютная спальня. Большая двуспальная кровать из той же древесины, что и вся остальная мебель, и расположенная в центре комнаты, привлекала больше всего внимания. Рядом с ней расположился небольшой комод, украшенный такими же книгами без названия и множеством цветов. Пешков подошёл ближе, и как только он переступил порог, дверь резко закрылась. Свет погас, окно, большое, чуть ли не во всю стену, исчезло. Юноша попятился назад по привычке, но неожиданно запнулся об что-то, лежащее на полу, и упал спиной на постель. Взгляд устремился на потолок и тут же замер. Он, как и все остальные стены, заполнились ужасно уродливыми, страшнейшими глазами, похожими чем-то на глаза Дениса, но словно более болезненными. Серёжа хотел, но не мог оторваться от этого зрелища. Что-то неземное и невидимое как будто схватило его и прижало к кровати, заставляя даже не моргать и смотреть вверх. Сергей всеми силами вырывался, кричал, старался как можно быстрее избавиться от невидимых рук на шее и на груди, но мучение не заканчивалось. Он, кажется, начал плакать. Щёки и всё лицо безумно горели, глаза начинали сушиться от невозможности моргать. Страх и опустошение заполонили его душу, и Пешков не понимал, что ему делать дальше. - Мучайся, дитя. Твоя жизнь — это твоя новая пытка. *** Вечера после учёбы — лучшее время в жизни каждого школьника. Особенно, если нет домашнего задания. Школа постепенно пустеет, младшеклассников забирают родители. В кабинетах остаются, разве что, уборщики или учителя, коридоры пустуют. Учебное заведение будто начинает жить своей отдельной, скрытой жизнью, которая доступна далеко не каждому. Миша каждый день наслаждался свободным временем в одном из кабинетов ИЗО. Валерий Юрьевич часто просил его задержаться по учебным вопросам, но иногда и ради того, чтобы вместе отправиться домой. Сегодняшний день относился ко второму варианту. На рабочем столе неаккуратно были разложены работы средней школы, в углу стояли два ярких стакана с цветными карандашами и ручками. Силажик устроился в уголке, свободном от рисунков и канцелярии, и осторожно перелистывал записи учителя по фотографии, дабы хоть как-то скоротать оставшиеся сорок пять минут. Его очень увлекало чтение. Проблемы со вниманием, конечно, мешали, но почерк Лагоды и яркие выделения разными цветами заставляли таки возвращаться к тексту. В данный момент Миша с большим удовольствием дочитывал конспект учителя по зонной теории Анселя Адамса, параллельно любуясь его же зарисовками в уголках страниц, цветными схемами и пометками со стрелочками. Этот параграф был одним из немногих, которые дались парню легче, чем казалось. Всего лишь стоило запомнить десять зон освещённого объекта, их особенности и отличительные черты. Дверь неожиданно распахнулась. Миша подумал, что это был его учитель, поэтому даже привстал по привычке, но ошибся. В дверном проёме появилась крошечная девочка, максимум лет десяти на вид, с небольшой шоколадкой в руках и стопкой детских рисунков. Она застенчиво пробралась в кабинет и встала напротив Силажика, смущённо потирая глаза. - Привет, - тоже неловко отозвался парень и легко улыбнулся. - Ты что-то хотела? - Да-а.. - она хихикнула и протянула Мише шоколадку с маленькой запиской. - Это тебе от Валерия Юрьевича... Он просил передать. Силажик удивлённо вздохнул, взял подарок и прочитал записку. Крошечный цветной листочек был приклеен к упаковке от шоколада на небольшой кусок скотча. “Не забывай об отдыхе, звёздочка.” - Спасибо, малышка, - парень положил шоколадку на стол и поспешил забрать у неё рисунки, дабы потом убрать в папку к остальным детским работам. - Больше ничего не передавал? Девочка словно не услышала его. Она очарованно смотрела на руки Силажика, конкретно на одну из множества родинок, и широко улыбалась, иногда слишком явно смущаясь. Парень не очень понимал её поведения, но решил не двигаться лишний раз. Вдруг сделает что-то не так по незнанию, а потом спугнёт её. - Ой... У тебя такая родинка красивая, - пролепетала она и ткнула в неё кончиком пальца. - Можно я нарисую звёздочку? Или созвездие... Пожалуйста! Это ведь так красиво... Она мило картавила и улыбалась, не убирая пальца от локтя Миши, и он, к счастью, не сумел отказать. - А зачем ты хочешь дорисовать? - Так ведь будет красиво! Валерий Юрьевич появился в кабинете намного позже. Прошло больше, чем сорок, и даже чем пятьдесят минут. Он торопливо вошёл в кабинет, плотно закрыл за собой дверь и сразу же подошёл к Мише. Юноша одарил его тёплой, нежной улыбкой, как бы ненароком обращая внимания на красивые созвездия, выведенные на его локтях и плечах чёрной ручкой, и состоящие только из веснушек и родинок. - Какая красота... Кто тебе такое нарисовал? - теперь они улыбались вдвоём. - Или ты сам? - Нет, конечно. Девочка, которая передала шоколадку, нарисовала. Скажите ведь, прекрасно вышло? - Да... - Лагода с большим очарованием разглядывал рисунки, а затем, пересилив себя, кончиками пальцев провёл по рукам ученика, обводя каждое созвездие. Миша вздрогнул, но нисколько не противился. Приятная и спокойная атмосфера добавляла к происходящему комфорта, а то, с какой аккуратностью и нежностью касался его учитель, можно было сравнить с чем-то неземным. - Ты очень красивый, звёздочка. Хотя, нет, не так... Тебе сейчас это не очень подходит. Парень вопросительно посмотрел на него и даже погрустнел. - Получается, я пойду домой не со звёздочкой, а с целой вселенной? - учитель хихикнул и потрепал его по волосам. Миша широко улыбнулся и сам неосознанно потянулся к чужой руке, как бы подставляясь под неё. - Можно и так сказать.