Noli me tangere

Миша ненавидел опаздывать. Каждый раз, когда он задерживался где-то чуть дольше заявленного срока, будь то уроки или неожиданно возникшая пробка посреди пути домой, он испытывал адскую тревогу и даже злость. Опоздание в сознании Силажика приравнивалось к чему-то ужасному, похожему на грех, в какой-то степени даже наравне с убийством или насилием над кем-либо. Он всегда в такие моменты нервно теребил что-либо между пальцами, часто поправлял волосы, кусал нижнюю губу и всячески переключал внимание, дабы поскорее избавиться от чувства вины. Вот и сейчас, опоздание превратилось в очередной триггер. Из-за подготовки к ЕГЭ их с классом задержали на последнем уроке русского языка, поэтому к кабинету Валерия Юрьевича он прибежал аж на пятнадцать минут позже. Конечно, Миша прекрасно понимал, что преподаватель никогда не станет его ругать, тем более по таким мелочам, но странная ноющая боль между сердцем и центром грудной клетки не унималась. Более того, с каждой секундой болело всё сильнее. Хотелось закопаться внутрь самого себя, вырвать этот несчастный комок и разорвать на части, чтобы больше не чувствовать. Он подошёл поближе к двери и робко заглянул внутрь. У Валерия была странная привычка — он никогда не закрывал дверь в кабинет до прихода всех учеников. Даже если занятие уже началось, дверь была настежь открыта до момента прихода каждого, кого он сегодня ждал. Сейчас было то же самое, однако из кабинета уже слышались два голоса. Один из них — голос Лагоды, а второй... абсолютно незнакомый Мише. За дальним мольбертом, прямо рядом с местом Силажика, сидела необычная девушка, с которой парень ранее не встречался. Тёмные, то ли каштановые, то ли более светлые (всего на пару оттенков!), волосы, короткая и даже забавная стрижка, пряди из которой вечно спадали ей на глаза, бордовое худи и чёрные джинсы. Она сидела с максимально неудобно согнутой спиной и что-то старательно выводила на холсте, в то время как Валерий Юрьевич, сидя рядом, часто подсказывал ей, где лучше сделать дополнительный штрих. Миша почувствовал жуткую неловкость и непонимание. По плану сегодня у них с Лагодой должно было быть индивидуальное занятие... Почему он учит какую-то другую девушку, и словно совсем не ждёт Мишу? Может, он ошибся, и занятие перенесли на завтра? - О, Миша! - ласковый голос Валерия резко вырвал парнишку из раздумий. Он аккуратно поднял рыжую макушку и помахал преподавателю. Загадочная девушка тоже оторвалась от работы и теперь с интересом разглядывала юношу, словно сканируя. - Ты чего там стоишь, стесняешься? Заходи, прикрой дверь за собой сразу же. Мы только тебя ждём. - Здравствуйте... - осторожно начал Силажик, когда справился с поручениями Лагоды. Он медленно подошёл к своему рабочему месту и сел, а затем обернулся в сторону присутствующих. - Извините, что опоздал. Нас... Сильно задержали. Там много заданий было... - Всё хорошо, дорогой. Не переживай, - он обернулся к девушке и ласково улыбнулся. - Катя, знакомься, это Миша. Он мой самый преданный ученик. Миша, это Катя. Она недавно поступила к нам в школу, учится в десятом классе и теперь будет иногда присутствовать на совместных занятиях. Ты не против? - Конечно, нет... Парнишка ненадолго замолчал. Катя, тоже явно смущаясь от происходящего, неожиданно протянула ему руку и постаралась максимально расслабленно улыбнуться. - Ну, что ж, будем теперь работать вместе? - кажется, в её поведении не было ничего, что могло сейчас выдать её внутреннюю тревогу. Сыграла её врождённая артистичность: каждый раз Катя могла выдавать всё что угодно на публику, даже если сильно волновалась. - Мне приятно познакомиться. Миша неловко пожал её руку. - Да, мне тоже, спасибо. Каждое слово из его уст звучало так, словно было прочитано по заранее заготовленной инструкции роботом. Он спешно отвернулся от девушки и преподавателя, достал из папки недорисованную работу, поставил на мольберт и продолжил трудиться. Валерий Юрьевич вернулся на место и принялся разбираться с журналом, параллельно иногда поглядывая на учеников. Каждый занимался своим делом: Катя, всё ещё неровно согнувшись, с улыбкой вырисовывала какую-то уж очень тонкую деталь, а Миша занимался штриховкой. Тем не менее, что-то тревожило учителя в поведении мальчика. Он слишком часто тёр карандаш об висок, начал дёргать уголками губ влево и вправо, отрывался от работы и просто смотрел в пол, постукивая кончиком кроссовка. Лагода предполагал, что тут может быть не так, но решил заранее не делать выводов и дать Силажику немного времени, чтобы отвлечься. Время, к сожалению, не помогло. Через тридцать минут после начала занятия Миша не продвинулся в штриховке даже на десять процентов, хотя обычно успевал за такое время сделать около двадцати пяти. Катя успела закончить набросок, даже показать его Валерию Юрьевичу, и начать заливку цветом. Лагоду начало сильно тревожить происходящее. Выводить Мишу из кабинета, как ему казалось, было плохим решением, поэтому для начала он решил уточнить: - Миш, всё в порядке? Мальчика словно подменили. Он неожиданно зажмурился и закрыл уши ладонями, сжавшись буквально до минимальных размеров. Тело мелко дрожало, только плечи то и дело сильно дёргались. Он сильно прижал верхнюю губу к нижнему ряду зубов и начал как бы “цокать” раз в пару секунд, что сильно напугало Катю. Валерий Юрьевич резко встал и подбежал к парнишке. Он был прав, блять, ещё как прав. Миша начал проявлять стимминг. Учитель тут же насильно убрал одну из ладоней от уха юноши, взял его за руку, помогая встать, и стал аккуратно вести к двери. Параллельно Лагода всячески показывал Кате жестами, что всё в порядке, и им просто нужно немного времени. Девушка лишь одобрительно кивнула и тяжело вздохнула. Кажется, знакомство прошло не так, как она хотела... В коридоре Миша сразу же вцепился в Валерия обеими руками и прижал к себе как никогда крепко. Они стояли так недолгое время, пока Силажика не перестало трясти. - Простите, - тихо начал мальчик, шмыгая носом и всё ещё подрагивая с характерным звуком “цоканья”. - Вам стыдно за меня? Мне стало так... Так громко. Ваш голос звучал будто в моей голове, и она чуть не лопнула... - Всё хорошо, тихо, - Лагода зарылся пальцами в свисающие на лоб пряди волос Миши, аккуратно перебирая их в такт дрожи парня. Они стали немного покачиваться на месте, дабы юношу поскорее отпустило. - Что произошло, звёздочка? Почему тебе стало страшно? - Она тоже будет смеяться надо мной? - Миша словно проигнорировал вопросы учителя. - Если нужно... я могу приходить отдельно от всех, чтобы вам не было стыдно. Простите, пожалуйста. Если у вас нет времени, то я могу больше не приходить... Просто, прошу, не злитесь... Я больше не буду, честно. - Тихо, тихо, - Валерия будто ударили слова парня. Как такое светлое, самое невероятное на свете существо может вообще думать о том, что он кому-то мешает или стыдит? Почему он не заметил за Мишей этого раньше? Почему он поставил его в такое положение, что теперь Силажик чувствует себя виноватым? - Звёздочка моя, помни, что ты особенный. Ты для меня важнее всех учеников, вместе взятых. Ни один из них, кто посмеет сказать о тебе что-то плохое, не будет больше у меня заниматься. Я никогда не дам тебя в обиду. - Но ведь Катя... Она такая хорошая. Но, мне кажется, теперь она будет ненавидеть меня. Парень снова мелко задрожал и сильнее вжался в тело учителя. Они обнимались, не отрываясь друг от друга, и Валерий Юрьевич старался держать этого парнишку сильнее, чем когда-либо, потому что не мог позволить ему утонуть в ненависти к себе. Потому что Миша — самое настоящее сокровище. Потому что Миша стоит больше, чем весь город, чем весь серый мир, потому что его существование дало Лагоде шансы на нормальную жизнь. Потому что Миша — единственное счастье. - Знаете, я так жалею иногда, что я вообще хожу к вам... - Силажик тяжело вздохнул и сжал плечо учителя чуть ли не до синяков. - Нет, не подумайте, это не из-за вас. Просто... Я ведь так много времени забираю у вас каждый день. Я пойму, если вы жалеете о том, что обучаете меня. И я знаю, что я не такой способный, как большинство ребят, которые к вам ходят, просто вы... Мише не дали договорить. Валерий Юрьевич, аккуратно придерживая юношу за подбородок, неожиданно притянул его лицо к своему и очень осторожно, стараясь вести себя максимально комфортно, поцеловал. Его тут же ударило смущение и смятение от своих же действий, но преподаватель не мог остановиться ещё пару секунд. Поцелуй, первый, короткий и такой нежный, оборвался так же резко, как и начался. - Прости. Я идиот. Миша, тем не менее, даже не слушал его. Он поджал губы, заглянул учителю в глаза и снова поцеловал, на этот раз уже первый. Они держали друг друга за плечи, аккуратно прижимаясь, и целовались, абсолютно игнорируя тот факт, что из-за угла мог выйти кто угодно, хоть учитель, хоть ученик. Руки Лагоды, такие тёплые и родные для Силажика, зарывались ему в волосы, перебирали пряди, а потом снова возвращались к щекам, гладили, и снова сжимали за плечи. Миша совсем перестал дрожать. Он никогда не думал, что такое может произойти наяву, а не только в инфантильном мечтательном сне, но сейчас был готов на что угодно, лишь бы оно продолжалось. Никто не чувствовал ни капли возбуждения или отвращения. Всё это — акт бесконечной, невыносимой нежности, которую невозможно выразить ни словами, ни действиями. Только поцелуями. Миша осторожно оторвался от губ учителя и снова заглянул в чужие глаза. Они, всё-таки, ужасно красивые. Словно из цветного стекла, самые прекрасные, самые живые, самые настоящие и самые любимые. - Мне кажется, Катя потеряла вас... Ну, и меня, наверное, тоже. - Ты можешь обращаться на “ты” ко мне, звёздочка, - учитель ненадолго притих и тут же улыбнулся собственным мыслям. - Я люблю тебя. Силажик какое-то время молчал, а потом неловко поцеловал преподавателя в щёку. - Я тебя тоже. Через пару минут они снова оказались в кабинете. Катя продолжала дорисовывать работу, однако, как только Миша присел за своё рабочее место, оторвалась от дел и начала торопливо искать что-то в рюкзаке. Вскоре в её руках оказалось нечто небольшое, что девушка спрятала за спиной, а потом, повернувшись к Силажику, коснулась свободной рукой его плеча. - Со мной тут друг поделился... - она достала из-за спины шоколадный батончик и протянула парнишке. Миша сначала удивился, а затем мило улыбнулся и даже хихикнул. - Если тебе стало лучше, хочешь поесть со мной? Ты сильно устал. Парень одобрительно кивнул и окончательно сорвался на широкую улыбку. На душе стало невероятно хорошо. Всё-таки, в мире есть много хороших людей. Каждый из них, даже самый странный на первый взгляд, заслуживает не только доверия, но и понимания. А ещё, все люди заслуживают любви. Потому что в ней заключается истинная сила. *** Вова заебался чувствовать внутреннюю боль. Последние дни, а то и недели, парень провёл не только в полном непонимании себя, но и с постоянным ощущением пустоты внутри, которая никак не заполнялась, как бы он ни старался. Все дни стали похожи друг на друга: пробуждение, сигареты, алкоголь, опять сон, опять пробуждение, сигареты. Он старался лишний раз не появляться в школе, дабы не получить ещё больше пиздюлей, старался не видеть людей в принципе, кроме семьи, которую, к большому сожалению, выкурить из дома никак не получалось. Особенно правило необщения распространялось на Алексея Александровича. Учитель зачем-то написывал ему каждый день по три-четыре сообщения, иногда звонил (особенно по вечерам), даже стал отправлять милые видео с животными. Всё это каждый раз на секунду растапливало сердце Семенюка, заставляло даже чувствовать вину за своё поведение, но тут же возвращало прежнее состояние. Самозащита усиливалась с каждым новым смс. Если раньше Вова просто читал и игнорировал, а в первые разы даже переводил текст на латыни через первый попавшийся переводчик, то теперь он старался даже не заходить в диалог. В этом в любом случае не было никакого смысла — Губанов ведь всё равно не получит ответа. Парень торопливо двигался между деревьев в тёмном парке. Он направлялся домой из магазина. Зашёл за очередной бутылкой пива, которую, кстати, в этот раз продали без вопросов — кажется, Вова выглядел слишком заёбанно, чтобы дать ему меньше восемнадцати. Помимо пойла в рюкзаке валялась упаковка доширака, самого дешёвого, чтобы денег из заначки хватило ещё на пару дней. Алексей Александрович в очередной раз позвонил. На этот раз, к слову, его хватило не на привычные двенадцать секунд, а на целых двадцать одну. Видимо, пока снова не настигло отчаяние. Вова рассмеялся в пустоту и понаблюдал, как учитель ещё раз набрал, но тут же сбросил. - Скажите спасибо, что я в принципе жив, - он, шепнув это, убрал телефон в карман. - Иначе было бы совсем печально. Юноша наконец свернул в тёмный переулок, по которому обычно добирался прямо к своему подъезду. Почему-то он начал жутко мёрзнуть... Несмотря на то, что на дворе уже как несколько дней (а может и несколько десятков. Вова не шибко следил за этим) был декабрь, снега, как и любого другого намёка на зиму, не было. Только жуткий холод, словно парень шёл в минус сорок в одной футболке. Семенюку на секунду почудилось, что он простудился. Он и не заметил, как, рассуждая об этом с самим собой, попал в тупик и оказался в незнакомом месте без какого-либо света или намёка на человека. Только деревья, тропинка, парочка скамеек и гробовая тишина, которая пугала Вову сильнее, чем обычно. - Здесь есть хоть кто-нибудь? Голос эхом раздался среди деревьев. Оно сорвалось, буквально заткнулось и сменилось треском замёрзших прутьев и листвы под чьими-то чужими ногами. Вова дёрнулся, обернулся по часовой три раза, как бы проверяя, точно ли он в одиночестве. Нет, это точно бред. Ему послышалось. Кому, блять, вздумается следить за ним в темноте практически посреди ночи? Снова треск, на этот раз более уверенный и звонкий. Семенюк понятия не имел, откуда этот звук, как и не понимал, куда ему дальше идти, но решил наплевать на всё, что только можно, и рваться вперёд как можно быстрее. Он буквально мчался между скамейками, старался даже не всегда идти по тропинке и сворачивать в дебри, чтобы уж точно не попасться никому опасному на глаза. Адреналин в крови разрывал, ебашил, хотелось то ли орать и звать на помощь, то ли забиться в самый дальний угол и прямо там сдохнуть от возникшей паранойи. Вова остановился. Пришлось взять небольшой отдых, дабы не умереть от нехватки воздуха. Минуты тянулись чересчур быстро. Он совсем недавно проверял время на телефоне — 10:34 PM. Сейчас же экран показывал 10:52. На его плечо неожиданно легла чужая рука и слегка сжала, как бы придерживая. - Тучка, куда это ты так торопишься? Вова замер. Это был чужой голос. Не Его. - Коля? - Угадал, Вов. Молодец, очень хороший мальчик. Парень обернулся. Перед ним действительно стоял его “одноклассник”, всё ещё придерживал его за плечо и смотрел прямо в глаза. - Как ты здесь оказался? - Вова попытался резко вырваться из хватки чужих рук. Не получилось. - Отпусти, блять. Что ты делаешь? - Тучка, - Коля намеренно повысил тон голоса, пытаясь изобразить слащавость или что-то вроде того. - Я очень ждал тебя. Тебя ведь так зовёт Алексей Александрович? - Какое тебе дело? - Семенюк всё-таки сорвался с рук Лебедева и поспешил отойти на пару шагов, дабы не дать себя в обиду. Его слишком напрягло всё происходящее: мало того, что этот еблан доёбывался до него и говорил Его словами, так ещё и каким-то образом узнал, где Вова живёт... Как такое вообще возможно, и зачем это Коле? - Отъебись от меня, это тебя не касается. - Ещё как касается, поверь. Раз уж учишься со мной, не забывай про мои порядки и послушание, - парень ухмыльнулся уголками губ. Вову, откровенно говоря, это заебало. Он не имеет никакого права ставить свои законы там, где все равны! Тем более, столь радикального плана. - Иначе будет... Ну, как тебе сказать. Очень плохо, Вова. И никакой Алексей Александрович тебя не спасёт. - Отъебись ещё раз, я тебе говорю, - Вова попытался обойти его, но Лебедев намеренно перегородил путь юноше рукой и толкнул назад. - Свали нахуй. Как ты вообще узнал, где я живу? - Твой дорогой историк подсказал, тучка. Эта фраза ударила ниже некуда. Семенюк посмотрел сначала на одноклассника, потом на свои руки, а затем уткнулся глазами в землю. Это не может быть правдой. Разве Он может такое совершить? Разве Он когда-то... показывал столь сильную бесчеловечность? Вова не заметил, как прошло несколько минут. Они молчали. Коля всё ещё придерживал парня, дабы тот не свалился от страха на месте, и пристально наблюдал за каждым его вздохом или незаметным движением. Семенюк старался даже не дышать. Если честно, не сильно и хотелось — после последней фразы Лебедева у него осталось желание только орать, сидя в углу, и плакать, как последняя скотина. - Что, - наконец начал юноша. - он уже не такой добрый и хороший? - Заткнись. - Вова, - именно это слово особо чётко отделялось от остальной реплики голосом Коли, поэтому парень не мог не подчиниться и не выслушать. - следи за языком. И ещё. Лучше помалкивай и не подходи к нему, хорошо? Поверь, он совсем в тебе не заинтересован. - Ты пиздишь, уёбище. Нет, блять, такого быть не может! Вова рвано выдохнул и начал дергано поправлять волосы, отделяя пряди друг от друга. Коля лишь рассмеялся. - Нет, тучка, - он намеренно сделал паузу, дабы заставить Вову ещё сильнее бояться. - Классрук вчера приходил. Объявил всем, кого не было в тот день, о твоём поступке. Мы смеялись всем классом, поверь. Такой угар был, особенно то, как это обсуждали на планёрке. Историк сказал, что ты жалкий. - Ты... - Семенюк попятился назад. Он просто не мог в это поверить. Нет, Коля ведь точно не сказал бы ему правду? Он же... Он никогда не говорит правду. - Ты — блядское животное. Он никогда бы так про меня не сказал, хватит, отъебись, просто свали отсюда нахуй! Сейчас же. - Ты так и не научился следить за языком? Лебедев неожиданно схватил парня за запястье, вгрызаясь ногтями в бледную, почти синюю от холода, кожу, а затем резко притянул к себе. Расстояние между ними достигло минимума. Ещё немного, и они бы точно столкнулись носами или лбами, чего Вове совсем не хотелось. Он вообще не желал ощущать этих касаний. - Как жаль, тучка. Прости, что правду тебе приходится доносить таким неприятным путём. В следующий миг Коля свободной рукой схватил Вову за затылок и толкнул носом себе между грудью и подмышкой. Это произошло настолько быстро, ощущалось настолько странно и непонятно, что Семенюк не сумел даже сообразить. Секунда, вторая. Тяжёлый удар по голове. Позже Вова свалился на землю. *** Губанов ненавидел ждать. Каждое событие, которое было запланировано мужчиной заранее, превращалось на этапе ожидания в пытку: приехать на место, дождаться встречи с кем-либо, не забыть обсудить всё необходимое, не забыть быть вежливым, не агрессировать, не кричать... Время, точно сказать, придумали либо идиоты, либо уебаны, которым в жизни делать было нечего. По крайней мере, так в глубине души считал Алексей Александрович. Он сидел у двери в квартиру Вовы уже полтора часа. Сначала активно написывал ему, чтобы он открыл, потом названивал, потом стучал в дверь. Безуспешно. Видимо, его действительно не было дома. Учитель знал этого паренька, как свои пять пальцев, хоть и знакомы они были относительно недолго. Сложно не читать такого человека, как Вову, по одним взглядам и фразам. Сложно не видеть его тревогу, когда задаёшь вопрос, в котором Семенюк не уверен. Сложно не замечать его теплоты и свечения, когда даёшь ему что-то вкусное в качестве похвалы за хорошую успеваемость по обществознанию. Сложно... Сложно не знать его лучше, чем себя, когда он доверил тебе весь мир. Рядом с сидящим на лестнице Губановым стояли аккуратно упакованные в пакет из крафтовой бумаги две слойки с яблоком и кофе в термосе. Он заранее понимал, что Вову придётся уговаривать открыть ему, но никак не ожидал, что парня вовсе не окажется дома. Десять вечера, уже очень темно... И куда только судьба могла его занести? С улицы неожиданно послышались крики. Страшная и, в то же время, очень сумбурная просьба о помощи, а затем беспрерывный поток мата сорванным мужским, даже нет, мальчишеским голосом. Историк подскочил, чуть не обронил термос и, резко бросив его на лестнице, рванул вниз как можно скорее. Эти крики принадлежали Вове. На улице Губанова ожидало страшнейшее зрелище. Вова, его Вова, его светлый мальчишка, которого он так долго ждал у входной двери, вдали валялся на асфальте, словно уже мёртвый, а Коля, которого Хес терпеть не мог за его лесть и бесчеловечность, который в последние дни, словно лис, докапывался до него на каждой перемене и просил “ещё немножечко дополнительных заданий”, избивал его по груди и спине ногами, поворачивая из стороны в сторону с помощью пинков. Учитель подбежал ближе и на миг онемел от увиденного. Всё вокруг, даже часть травы, было в Вовиной крови. Руки Семенюка, лицо, которое даже разглядеть было трудно из-за динамичности происходящего — всё было залито тёмной жидкостью, которая, кажется, и не планировала останавливаться. Лебедев игнорировал даже это — он переключился на руки и ноги Семенюка, пару раз даже наступил на его ладони, вжимая в землю. Вова не сопротивлялся. Он, видимо, не мог двигаться: каждый удар Коли сопровождался лишь тихим мычанием со стороны парня, походящим на псиный скулёж. Хес смотрел на это, словно замурованный в прозрачном куполе. Он из последних сил сдерживал всё то, что копилось эти дни, про себя считал до пяти, даже шёпотом успокаивал себя, лишь бы не прибить Лебедева на месте. Последней каплей стал момент, когда Коля, смеясь, наступил на Вовину ладонь со всей силы, чем вызвал со стороны юноши тихий крик и еле слышимое “помогите”. - Сука, - сорвалось с губ Хесуса, прежде чем он перешёл к действиям. У него сорвало крышу. Вся агрессия, которая до этого бережно хранилась в глубине души, чтобы, не дай Бог, не сорвать её на первом попавшемся, выкарабкалась наружу. Он схватил Колю за волосы, рывком повернул к себе и тут же ударил по лицом кулаком, пытаясь сбить с ног. - Животное! Через пару секунд Лебедев валялся на земле, пока Губанов, даже не пытаясь остановить себя, изо всех сил избивал его по лицу и груди. Его тонкие пальцы врезались парню практически в глаза, царапали щеки до крови, а потом, не давая передышки, хватали за шею так, чтобы тот забыл о том, как дышать. Учителя разрывало изнутри: он готов был продать душу кому угодно, отдать всё на свете, да хоть собственную жизнь, лишь бы уничтожить валяющегося под ним школьника, который посмел сделать с его Вовой это. - Что вы творите?? Блять, отпустите, хватит! - Завали ебальник, сволочь. Ещё одно слово, и на тебе не останется живого места, тварь. Хес схватил его за волосы и ударил лицом об собственную ногу, из-за чего у Коли тут же хлынула кровь из носа. Учителю, если выразиться точно, было поебать в десятикратном формате. Он был бы счастлив, если бы Лебедев от удара сдох на месте, но, к сожалению, Вселенная не предоставила ему возможности насладиться этим мгновением. - Драная псина, если ты ещё раз, - Губанов впился ногтями ему в нижнюю губу, вгрызаясь настолько, что Лебедев перестал её чувствовать. - окажешься поблизости Вовы, или посмеешь посмотреть на него так, что мне не понравится, я превращу тебя в кучку костей и мяса. Коля попытался схватить его за запястье, за что ещё раз получил удар кулаком, но уже в грудь. - Отпусти, блять, хватит, - прохрипел он. Голос звучал очень непривычно — очевидно, удар был чересчур сильным. - Уёбище пидорское, я не дам тебе жить... Я скажу отцу, он... Блять, он посадит тебя, скотина. - Только попробуй, малыш. Ты же знаешь, как твоему папе не понравится новость о том, что его дорогой Коля выслеживает одноклассников и избивает их до полусмерти? Когда Лебедев перестал отвечать, Хесус остановился. Он молча посмотрел на подростка, валяющегося под ним с открытым ртом и полузакрытыми глазами, всего в крови и слюне, а затем встал и напоследок чуть придавил ногой его грудь. - У тебя есть минута, чтобы исчезнуть, щенок. Если я тебя ещё раз увижу рядом с ним, - учитель кивнул в сторону Вовы, который всё ещё лежал на асфальте рядом, не двигаясь. - повторяю, ты перестанешь существовать. Я тебе обещаю, я пробью тебе голову. В этот же миг Лебедев, до этого еле соображающий, где вообще находился, вскочил и, торопливо перебирая ногами, которых почти не чувствовал, рванул в противоположную от Губанова и Семенюка сторону. Учитель недолго смотрел ему вслед, а затем сразу же подошёл к Вове. Парень, увидев родное лицо, слабо улыбнулся и попытался подмигнуть. Глаза только медленно закатились и прикрылись. - Тучка... - мужчина провёл по чужой щеке большим пальцем и, не раздумывая, наклонился ещё ниже, чтобы взять парня на руки. - Тихо, тихо. Я не сделаю тебе больно. - Не надо, не... - юноша закашлялся и сплюнул на землю сгустки крови. - Нет, не надо, не спасайте меня... Зачем вам спасать жалкого человека, Алексей Александрович? - Что же ты говоришь такое, тучка? Вова не ответил. У него болело абсолютно всё. Коля большое время уделил тому, чтобы превратить лицо Семенюка в красное месиво, поэтому теперь ему стало очень тяжело не только нормально дышать или видеть, но и слышать. Каждое слово учителя доносилось до него с опозданием, и звучало так, словно они находились на огромном расстоянии. Первое время пути по лестнице в подъезде Семенюк даже пытался вырваться. Сначала вжимался в плечо учителя, как бы расслабляя, а затем резко старался выпрыгнуть из сильных рук. Не получалось. Губанов нёс его так, словно держал не человека, а настоящее сокровище — нечто неземное, особенное и самое важное, что только можно отыскать за всю нелепую и сложную жизнь. Впрочем, Хес ведь к нему так и относился. Как к маленькому сокровищу, которое, хоть и находится не на расстоянии вытянутой руки постоянно, но приносит эмоций и любви к существованию больше, чем что-либо другое. Они дошли до места назначения. Остались только входная дверь и крохотный путь до комнаты Вовы. - Тучка, не мог бы ты достать ключи? - Отпустите. Тогда отдам. Если нет, то даже не надейтесь — я не хочу, чтобы вы меня спасали, - одиннадцатиклассник отвернулся от него и тяжело вздохнул. Разумеется, последняя фраза была ложью. Разве Вова мог не желать того, о чём он буквально несколько минут назад умолял всех Богов и тех, кого лучше не называть? Разве можно не ждать спасения от того, кто олицетворяет его в человеческом виде? Разве... Разве бывает так, чтобы тебя не спасли? - Ну и за что ты так со мной? - Алексей наигранно надул губы, а потом осторожно засунул руку в Вовин правый карман. - Нашлись. - Почему вы такой? Алексей Александрович не ответил. Он молча открыл дверь, включил свет и осторожно посадил мальчишку на небольшую тумбочку, чтобы было удобнее стянуть с него вернхюю одежду и ботинки. Вова сопротивлялся, но уже в меньшем размере. Отсутствие ответа на последний вопрос озадачило его — всё-таки, что всё это значило? Губанов ведь не рассказал ему ничего: ни то, почему он спас его, ни то, как он вообще оказался в районе, где живёт Семенюк, в такое время... Учитель вновь взял его на руки и на этот раз осторожно потрепал по волосам. - Куда... - Дверь прямо, - перебил мальчик. - там моя комната. Оставьте меня там. Они снова притихли, и Вова, решивший обдумать всё плохое потом, дополнил: - Пожалуйста. Через пару минут Семенюк уже лежал на кровати. Губанов, изрядно нервный и измотанный, судя по его лицу, осторожно присел на пол рядом и зарылся ученику в волосы пальцами, тщательно перебирая каждую прядь. - Где можно взять перекись и бинт? - мужчина оглядел раненое тело подростка и отвёл глаза в пол. - Ты сильно поранился, тучка. Я переживаю, и я обязан тебе помочь. - Пожалуйста, уходите, - захрипел в ответ одиннадцатиклассник и немного отодвинулся. Эти слова, сказанные со столь сильной ноткой отчаяния и пустоты внутри парнишки, явно задели и Хеса — он не только поменялся в лице, но и спешно убрал руку из чужих волос. - Я не достоин вашей заботы, да и... Чьей-то в принципе. Зачем вам такой, как я? Вы же ясно дали понять, что я ничего больше не значу, так... зачем всё это, Алексей Александрович? - О чём ты говоришь? Вова закашлял. Сердце, до этого момента наконец начавшее работать в привычном темпе, заколотилось сильнее, чем когда-либо. Кто вообще тянул его за язык, чтобы говорить так прямо и открыто о своей боли? Почему эта боль бесконечная? Почему даже в тот момент, когда Он буквально спас Семенюка от гибели, Вова не может переступить через неё? Почему он вообще жив? - Я приехал тогда, - каждое слово ощущалось, словно самый тяжёлый на свете груз, словно камень, привязанный к языку на тонкую нить, которая, почему-то, не рвётся, словно яд, пропитанный его болью. - ну... Вы позвали меня заниматься. Я правда ждал, Алексей Александрович, я... Он говорил так, будто это был последний разговор. Потому что Губанов мог в любой момент уйти. Потому что Его никто не держал и никогда не сможет удержать. Потому что боль превратилась в физическую, и терпеть её — преступление над сердцем. - Я ждал, я сидел у вашего подъезда, я звонил вам. Я ведь точно помню, правда, я не обманываю! Вы так и не открыли, хотя у вас горел свет, хотя вы... Вы же обещали. Губанов не мог, да и не был готов, говорить. Он молча смотрел в чужие затуманенные, вымотанные глаза, которые светились и блестели от слёз, как тогда, когда учитель сорвался на парня в первый раз. Он всё смотрел и не мог понять, почему его тянет к этому парнишке, как к магниту? Почему даже сейчас, когда Хес до сих пор напуган и агрессивен, ему так хочется отдать Вове весь мир? - Вы перестали появляться в школе после. Я спрашивал у Василия Игоревича, но он сказал, что это не моё дело. Я ждал вас, я идиот, я такой идиот, вы бы знали, Алексей Александрович... - он набрал в лёгкие побольше воздуха и продолжил. - Я сорвал урок, мне теперь, наверное, пизда, и я не знаю, что мне делать дальше. Я видел ваши звонки и сообщения после, но, знаете... я не мог понять, что ответить. Я настолько боялся, что не мог выдавить из себя хоть что-то, хотя всё это время весь мой спектр эмоций был перед моими глазами. Алексей Александрович, я знаю, вы ненавидите меня за всё, что я сотворил, но, прошу вас, знайте: я тоже ненавижу себя. - Тучка... - Нет, пожалуйста. Дослушайте меня, - Вова осторожно потёр глаза, дабы хоть что-то видеть. Веки жгуче горели. - Я знаю, вы посчитаете меня идиотом, наверное, даже хуже. Я знаю, вы злитесь, и я знаю, что вам не хочется мне помогать. Мне это не нужно, правда. Просто берегите себя. Потому что, на самом деле, когда вас не было в школе, я боялся... Я боялся, что больше никогда не увижу вас. Алексей больше не мог этого слушать. Мальчик, начиная рыдать, сжался в крошечный комок и начал часто шмыгать, перебивая это тяжёлым дыханием. Учитель молча, через силу и через Вовины сопротивления, вытянул его голову из рук и прижал к себе, обнимая и всё так же, как и до этого, невесомо поглаживая. Они сидели так, казалось, пару часов. Вова плакал, дрожал, жмурился и похрипывал от адской боли, а историк молча держал его рядом, успокаивал, шептал что-то сложное на латыни — он не знал, что сделать, чтобы забрать его боль себе. Хес был готов встать перед Семенюком на колени, держать его за руки, обнимать, умолять простить и никогда больше не отпускать. Ужаснейший стыд и вина накрыли преподавателя с головой, из-за чего он и сам не заметил, как начал плакать. - Тучка, propter omnia sancta et diabolo, прости меня. Пожалуйста, маленький, моя маленькая тучка, я никогда не желал твоей боли. Я пойму, если ты обозлишься, - он посмотрел в глаза мальчишки и стёр пару чужих слезинок. - но я действительно не думал, что ты будешь чувствовать себя так из-за моего отъезда. Я не планировал... я вообще не думал, что я пропаду, если честно. Это произошло так ебано и внезапно: моя семья, мягко говоря, очень странная, и поэтому они иногда требуют моей помощи в самые неожиданные моменты. - А когда вы... - Когда я не открыл тебе? - Вова кивнул. - Если бы ты знал, что было со мной после... Я никогда не был в таких ситуациях раньше. Я отключился из-за переработки и проспал слишком долго, а когда позвонил, ты... - мужчина ненадолго притих, стараясь подобрать более правильные слова. - ты посчитал меня предателем. Я клянусь, я готов был сделать всё на свете тогда, но ты не ответил, и я подумал, что тебе не сильно нужно всё это. - Почему вы приехали? - Вова смотрел на него безотрывно, въедался взглядом в каждое покраснение и каждую слезу на чужом лице, лишь бы запомнить. Лишь бы, в случае, если они больше не заговорят, никогда не потерять ощущение этого тепла сквозь все самые мучительные пытки Вселенной, лишь бы снова не угодить в черноту. - Что вы хотели, как вы вообще здесь оказались? - Я достал твой адрес у Василия Игоревича, потому что испугался. Ты натворил делов, и мне было очень страшно, что ты опять потеряешь себя. - Коля сказал, что вы назвали меня... - парень притих. Он изо всех сил старался сдавить в груди очередную волну рыданий, чтобы не казаться Хесусу ещё слабее. - Я не хочу говорить такие вещи, Алексей Александрович. - Тучка, пожалуйста, скажи. Я не сделаю тебе ничего плохого, а этот... уёбок, - наконец не побоялся подобной формулировки Губанов. - получит по заслугам. Я тебе клянусь, я сделаю всё для этого. - Он сказал, что вы смеялись надо мной, когда в кабинете были другие. Говорили, что я жалкий, и что-то ещё, и, знаете, я даже верю этим его словам. Не поймите неправильно — я всегда ценил и буду ценить всё, что вы сделали для меня, но я прекрасно понимаю, что после моего непростительного поведения, вы откажетесь от дальнейшего контакта. Я знаю, вы всегда ценили в людях честность, и я хочу, чтобы даже сейчас я не стал ублюдком на все сто в ваших глазах, - на этих словах Семенюк ненадолго завис, буквально растворившись в двух голубо-синих радужках напротив. - Но, Алексей Александрович... Спасибо. Вы сделали сразу две невозможных вещи, которые до нашей встречи казались мне вымыслом. Вы показали, что жизнь есть вне рутины, и вы научили меня любить. - Тучка... Что же ты думаешь, что я откажусь от тебя? - мужчина легко провёл по чужой щеке большим пальцем, а затем, стараясь не спугнуть парнишку, максимально осторожно взял его за затылок и притянул вплотную к себе, вжимая лицом в своё плечо и обнимая. - Почему ты думаешь, что я могу быть бесчеловечным к тому, кто тоже научил меня любить? Они снова замолчали. Вова жался к учителю как никогда. Иногда плакал навзрыд, иногда говорил отдельные несвязные слова, вроде “спасибо” или “простите”, иногда молча тяжело вдыхал и старался улыбаться через боль. Хес не делал ничего особенного: гладил одиннадцатиклассника по голове, иногда почёсывал волосы или щёку. Но не отпускал. Не мог позволить себе допустить то, что Вова почувствует прилив боли во всём теле и внутри себя снова. - Знаешь, - парень почему-то резко перешёл на “ты”, но от этого сердце историка только сильнее загорелось. - Мне кажется, я никогда не видел такого человека, как ты, - он сглотнул и снова зарылся носом во взрослое плечо. - И не увижу. - И не надо, тучка, - тихо отозвался преподаватель. - У тебя есть я. Тишина перестала ощущаться как что-то колкое между сердцем и лёгкими. Она вообще не казалась теперь показателем чего-то плохого, скорее наоборот. Чем больше они молчали, тем больше успокаивался Вова, тем сильнее Губанов прижимал его к себе и держал, гладил, заботился. И вообще, любовь стала внезапно чересчур осязаемой. - И ещё... Родители не приедут сегодня, - спустя почти двадцать две минуты начал Семенюк, когда Губанов уже почти заснул. Мужчина немного вздрогнул и тут же взглянул на ученика, а затем ласково улыбнулся. - Останься, пожалуйста. Я боюсь засыпать в одиночестве. *** “... декабря. суббота. я не знаю, что говорить. сегодня был ужасно сложный день. я не понимаю себя. Он написал утром. сказал, что в школе не будет, я УДИВИЛСЯ, потому что Он не позволяет себе таких вольностей. только проёбывает конкретные уроки. мы переписывались совсем чуть-чуть, и Он написал: “хочешь в кафе? прям щас”. моё сердце ВЗОРВАЛОСЬ. я боялся, что это шутка, честно. после нашей крайней встречи мы почти не разговаривали, но Он недавно смотрел на меня ТАК, словно я из ЗОЛОТА. почему Он такой человек? когда я приехал на место встречи, Он уже ждал, кажется, ДОЛГО, и курил. не люблю Его зависимость, Он сильно кашляет. а ещё жалуется на боль в глубине гортани. так и хочется отобрать порой сигареты, и забрать всё, что ЗАСТАВИЛО Его курить. мы не разговаривали все полтора часа. вернее, пизжу. разговаривали, но это был блядский БРЕД. кому вообще всерьёз интересны беседы об окружающих, когда внутри сидит столько неозвученной хуйни, которая сжирает ЗАЖИВО? кому интересна чужая жизнь, когда ты ещё свою не наладил?” Илья резко откинул ручку в стену и продолжил карандашом. “у Него такие красивые руки. ты не представляешь. тонкие, изящные, с небольшими покраснениями на костяшках и на кончиках пальцев. Его кожа — подарок бога, не иначе. я блять не знаю как это выразить просто невыносимо... я не могу говорить с Ним о правде я не знаю как спросить у Него что произошло в ту ночь я ничего не знаю клянусь ещё немного и я брошусь Ему в ноги и буду просить прощения за свою странность потому что Он видимо подозревает меня в чём-то Он видимо всё знает Он знает что я слышал и видел Его глаза А ЕГО ГЛАЗА ты бы знал КАКИЕ ОНИ НАСТОЯЩИЕ какие они живые они не похожи даже на сокровище они стоят дороже чем всё на свете и я не понимаю чем я заслуживаю Его существование рядом с таким псом как я я не понимаю чем я заслуживаю Его жизнь на своих ладонях а какие у Него ладони мягкие нежные совсем нетронутые никем в этом блядском мире а какие волосы а руки а ноги а Он весь они говорили про какие-то смешные таблетки я даже не помню названия я ел тогда Он тоже Он вообще есть не любит я до сих пор не понимаю почему Он жив Он же буквально питается воздухом и одними словами МОИМИ словами и МОИМИ жестами МОЕЙ ДУШОЙ ОН ТОЖЕ ПИТАЕТСЯ я не знаю как из этого выбраться это моё вечное наказание счастье счастье быть с Ним на таком расстоянии не понимаю она рассмеялась а потом продолжила не понимаю как так можно как можно на себя так плевать как можно душу дьяволу продавать за мнимое счастье и вот Он услышал выцепил эту фразу и потом долго смеялся а когда я испачкался подал мне салфетку и руки у Него холодные были а почему они такие холодные а почему я не могу согреть Его почему Он из золота но изо льда есть ли золотой лёд что такое лёд почему его так назвали а она всё смеялась и всё говорила про дьявола и мы снова ели молча и Он смотрел на небо оно такое красивое было правда я помню как будто сделал фотографию это так очаровательно но Его руки очаровательнее но ОН ВЕСЬ я не знаю что со мной я не знаю как мне быть дальше я не люблю себя так за что мне любить Его так разве Он заслуживает любви со стороны псины дворовой у которой ничего своего не было а может быть дьявол есть человек а кто вообще придумал дьявола когда они ушли на их место сели другие они Ему не понравились потому что Он стал стучать пальцами по столу а звук стука этот звук я навсегда запомню почему в моей голове только этот стук с каким стуком бьётся моё сердце что такое сердце как вырвать его и в окно скорее броситься а если я брошусь Он пожалеет да Он пожалеет Он же умеет благодарить и жалеть умеет значит а что вообще значит жалеть я не знаю я ничего не знаю я знаю что у меня вместо сердца этот стук я знаю только Его глаза и стук я знаю тук тук тук он звучит в голове как белый шум мне так приятно слушать этот звук небывалый я никогда больше его не услышу кто придумал бога спросил он а Он не ответил хотя говорили даже не с ним зачем ему отвечать ЗАЧЕМ БОГ КОГДА ЕСТЬ ОН зачем вообще мир когда весь мир состоит из Его кожи а она такая красивая нежная я не знаю что такое нежность а кто придумал дьявола кто такой дьявол вдруг на самом деле дьявол это я”.