il demone

Когда она в детстве видит высокий парапет или бордюр, в груди возникает сладкое чувство предвкушения и азарта. Она залезает на него, переступает аккуратно ногами, балансируя. Ловит ветер своим маленьким легким телом, старается удержать равновесие. Чувствует пульс, стучащий в висках, и, поэтому, крики мамы пропускает мимо ушей. Не слышит, как она надрывается, умоляя слезть и слов о том, что когда она с высоты будет лететь, рассекая воздух, её ждёт приземление. И когда из под её ног исчезает опора, отправляя падать в неизвестность, заставляя чувствовать себя Алисой в кроличьей норе, она злится и на маму, и на себя. Падение не заставляет себя ждать, жестоко возвращая, затягивая её в реальность, отдаётся острой болью в бедре и локте, по которому словно наждачкой прошлись. Её белоснежное платье теперь испачкано и помято, по лицу струятся солёные обжигающие дорожки, а из горла доносится крик. Мама больше на неё не ругается, она затихает, опускается к ней, садясь на колени, обхватывает ее содрогающееся тело своими тёплыми руками и шепчет на ухо, что все пройдёт. Гладит тёмные волосы и целует в макушку. Она не видит ее одинокой слезы, скатившейся по материнской щеке, не слышит мыслей о том, что дети учатся на своих ошибках, что её сегодняшнее падение станет для неё в будущем уроком. Она ничего этого не замечает, не считает это уроком на будущее, думает лишь о том, как снова хочется пройтись по парапету, ощутить тот пульс в висках и эйфорию, забывая о том, какими будут последствия. С возрастом она залазит на парапеты все реже. С возрастом она почти не чувствует тот легкий азарт и сладкое предвкушение опасности. Почти. Только сейчас, наблюдая за чёрной ручкой в его тонких пальцах, выводящей на её предплечье завитые строчки на итальянском, она снова ловит себя на мысли, что шагает по парапету в своём белом платье. На подкорке знает, что останется ей это шрамами и морем выплаканных слез, но шагает дальше и увереннее, расставив руки в стороны, позволяя судьбе решить за неё — упадёт ли, или дойдёт до края и аккуратно спрыгнет. А демон не отстаёт от своей Тамары, наклоняясь ближе не к изголовью её кровати, а к бледной коже, обхватив пальцами своими, сжимая до боли. Обещания — есть обещания, потому отказаться от загаданного им действия она не может. Ну, может, конечно, но, честно говоря, просто не хочет. Не признаётся сама себе, перекладывает всю ответственность на глупую игру, но сама в тайне желает быть им помеченной, запечатлеть эту ночь на своей коже. Поэтому во второй раз за ночь, второй раз за всю свою жизнь запихивает свои принципы на дальнюю полку и послушно протягивает свою руку, позволяя ему, вооруженному чёрной гелевой, начать выводить завитые строчки. Они сошлись на том, что раз уж сейчас глубокая ночь и ни один тату салон в такое время не открыт, он собственноручно оставит на ее теле рисунок, который та обещает набить в первый удобный для этого момент.

— Domani, non dopo.

— Завтра, не позже.

И это «завтра» бьет ей по ушам, напоминает, что существует мир за их пузырем, возвращает ненадолго в реальность, так и говоря — «вот и все, глупышка, даже он признал, что когда наступит утро, ваши пути разойдутся и оставят тебя у разбитого корыта, повезёт если ещё живой» Когда он, довольно ухмыляясь, рассматривает свою работу, отложив пишущий инструмент, она, наконец, поворачивает к себе руку и видит аккуратный витиеватый почерк, так разнящийся с его взбалмошным рокерским образом. Видит строчки и понимает, что в них, наверное, заключено все её будущее существование, вся суть дальнейшего её бытия.

tornerai da me

«Ты ко мне вернёшься»

Взгляд намертво приклеен к чёрной надписи. И пусть ее можно стереть проточной водой, потратив буквально пару минут, она уже знает, что эта метка останется с ней навсегда. Клеймо, печать, повешенный на неё ярлык. И сердце трепещет, бьется словно подбитая пташка в клетке. А он, кажется, уже забывает о том, что сейчас вообще произошло. Поднимается с пола на диван и без капли сомнения, абсолютно уверенно устраивается своей головой у неё на коленях. Стоит ему оказаться так близко, как у неё внизу живота тугой угол завязываться начинает, дыхание рваным потоком слетает с обкусанных губ. Ей нужно срочно выгнать из головы липкие тягучие мысли, ворошащие то, что трогать не стоит. — Cosa rimpiangi di più? — О чем ты больше всего жалеешь? Он больше не придирается, пропускает мимо ушей отсутсвие «правды или действия», лишь своим горьким хриплым голосом отвечает вопросом на вопрос.

— Adesso?

— Сейчас?

В ответ получает короткий кивок. Разворачивается и снова ловит её взгляд, примагничивая к себе насмерть, даёт ей петлю в руки, а та послушно её себе на шею наматывает. Смотрит снизу вверх, даже так не теряя властного вида, знает, черт, что творит внутри её головы. Знает и упивается чувством этим, превосходством беспрекословным.

— Mi dispiace che inizi a piacermi.

— Жалею, что ты действительно начинаешь мне нравиться.

И она может поклясться, что стук — бешеное колочение — её сердца сотрясает стены вокруг, ломает рёбра, отдается пульсацией по всему телу и заглушает все. Дрожащими пальцами зарывается в его смоляные блестящие пряди, замечая, как тот слегка выгибается и прикрывает глаза — ну точно чёрный кот. Перебирает волосы, упивается тем контактом, который может себе позволить — который он ей позволил. Небо за окном начинает светлеть, глаза бегут по стене к часам и разочарованно опускаются. 04:02 Слишком мало времени у них остаётся, слишком быстро бежит минутная стрелка, пожирая градус за градусом, пока он лежит у неё на коленях, такой беззащитный и расслабленный на первый взгляд, но стоит приглядеться, присмотреться получше — мышцы лица, плечи напряжены, длинные ресницы лежат — не подрагивают. — Anche tu mi piaci. — Ты мне тоже нравишься. И голос срывается, звук превращая в что-то нечленораздельное. Ей страшно, правда, очень страшно. А когда он поднимается, сев рядом, вновь оказавшись на голову выше, снова смотрит свысока и рукой своей обвивает тонкую девичью шею, приближаясь опасно. Дышит глубоко и спокойно, откидывает её голову назад и прямо в тонкую кожу шеи горячо шепчет.

— Invano, invano.

— Зря, очень зря.

А потом он делает то, от чего ее в дрожь бросает всю. Недавно подаренный чокер отодвигает вниз и своим острым змеиным языком проводит влажную полоску вплоть до уха, едва зацепив мочку, крепко сжимая свою руку на чужой шее. Она — чистый металл, плавящийся под воздействием слишком высокой температуры. В груди все мечется, низ живота сладко тянет. Слышит её сбитое напрочь дыхание, ухмыляется, а затем встаёт, пальцами проведя по её скуле и подбородку. Не оглядываясь шагает на балкон, где, оперевшись, смотрит на рассвет, оставляя ее ненадолго одну со своими мыслями. Тогда она падает ниц, зарывается лицом в жёсткую подушку, стараясь не дышать, иначе в лёгкие попадёт его запах — отрава похлеще сигаретного дыма. Ей жутко плохо и невероятно хорошо одновременно. Шея предательски горит, напоминая о его обжигающем блядском языке, блуждающем вверх по коже. А мысли не так легко остановить. Она уже видит, чувствует, как он опускает свою ладонь ей на спину, спускается ниже, обхватывает выпирающие тазовые косточки, раздвигает ноги своей острой коленкой. Дурманяще прижимается своим телом к её, голой грудью обжигая, поцелуями проходясь по шее, ключицам. Кусает больно и тут же ранки зализывает, извиняясь. Пальцами своими накрашенными расстегивает крупные пуговицы рубашки, пока её грудь в нетерпении вздымается. Вот же блять. Переворачивается на спину, жмурит глаза. Он все ещё стоит на балконе, в её сторону даже не взглянет. Она аккуратно садится на диване, лихорадочно думая, что делать дальше. И теряется. Демон соблазняет её, заставляет хотеть касаться, желать быть рядом и плавиться-плавиться-плавиться без остановки. И ей от этого приятно чертовски, а ещё больно невероятно. Быть рядом с ним — одна сплошная паническая атака, когда сердце не успокоить, дыхание в норму не привести и тело трясущееся не унять никак. И выбор стоит перед ней — «что важнее для тебя, малышка, мертвая ты, потому что он убил тебя, или мертвая ты, потому что без него уже никак?» А ей противно становится от самой себя и от всей этой ситуации. Чувствует себя грязной, чувствует себя слабой. Пошла на поводу у первого встречного, две бутылки выпила, татуировку набить пообещала, а ещё обожглась об его кожу слишком много раз. Слишком много — но все ещё недостаточно, потому что хочется больше шрамов, хочется больше боли и сладкого от неё наслаждения. Встаёт на ноги, что держат очень условно — конструкция нынче ненадёжная, пошатывается да подтрясывается то и дело. Доползает, как может, до балкона и застывает в проёме. Смотрит, замирая, как его волосы лижет утренний ветер, как красива его спина без пиджака, как обхватили крепко перила его ладони. Хочется дать себе подзатыльник и поднять выпавшую на пол челюсть.

"Отец, отец, оставь угрозы,

Свою Тамару не брани;

Я плачу: видишь эти слезы,

Уже не первые они.

Но она решается. Старается запечатлеть его в своей памяти так хорошо, как может. Перерисовывает в долговременную именно его такого — помятого и растрепанного, с сигаретой в руке и один только бог знает, с какими мыслями в голове. Какое-то время она ждёт. Ждёт, пока он развернётся, поняв, что она задумала, обхватит за тонкие плечи своими ладонями и, заглянув прямо в серые глаза своими ореховыми, скажет, чтобы та не уходила, осталась с ним подольше, потому что ему так хочется. Потому что он хочет, чтобы она была рядом. Но он не оборачивается, словно даже не замечая чьё-то нахождение за собственной спиной. И она понимает, что дальше — пропасть. И это даже не парапет, где есть, хоть небольшая, но вероятность остаться в целости и сохранности. Здесь же шансы равны нулю, постоянно опускаются ниже плинтуса. Тогда она волевым решением разворачивается, со всех сил стараясь игнорировать то, как жжет глаза, как щиплет в носу. Она знает, что так правильно, так нужно. Через несколько часов начинается учёба — есть ещё время захватить литр кофе и окружить себя учебниками. Напишет таки анализ «Демона» ни коем боком не приплетая туда его. Отучится, прогуляется до дома, на полную громкость включив в наушниках музыку. Ее любимую музыку, никак не Лунный Свет. Дома посмотрит пару серий любимого сериала, даже не думая гуглить его имя. Вечером она снова пойдёт в бар, разливая спиртные напитки в чужие бокалы, а не в себе в рот. «Не оборачивайся» — читает сама себе, словно мантру — «Не оборачивайся». И она не оборачивается, стараясь как можно тише надеть свои белые ботинки и выскользнуть из его квартиры. Благодарит богов, что телефон ещё не сел и у неё есть возможность понять, каким образом ей добираться домой. Она оставляет демона позади, убегает в свой монастырь, искренне надеясь, что он не найдёт её там, не будет дальше мучить и искушать, смеясь, потешаясь над нею. Хочет, чтобы сказка оказалась просто сказкой, а лучше — необычным красочным сном. Но жемчужная цепочка на ключицах тянет, выведенные чёрные строчки зудят. Это не был сон, малышка, это твоя реальность, которую тебе нужно пережить.

О, не брани, отец, меня.

Ты сам заметил: день от дня

Я вяну, жертва злой отравы!

Меня терзает дух лукавый

Неотразимою мечтой;

Я гибну, сжалься надо мной!

Отдай в священную обитель

Дочь безрассудную свою;

Там защитит меня спаситель,

Пред ним тоску мою пролью.