il demone

И в монастырь уединенный

ее родные отвезли,

И власяницею смиренной

грудь молодую облекли.

Экран телефона говорит, что время близится к семи утра. Лекция уже через час, а до дома еще идти и идти. Голова гудит, а она чувствует себя психически больным человеком, добровольно перешагнувшим порог клиники и беспрекословно позволившим врачам надеть на себя смирительную рубашку, даже не сопротивляясь. Ну и правильно, зато не она поранится, больно себе сделать не сможет. Тело жутко ломит, и она впервые понимает, на себе чувствует, что значит «на душе кошки скребут». Хотя, пожалуй, это больше похоже на колючие ветви розового куста, уютно расположившиеся внутри твоего тела, отдающиеся жуткой болью при каждом вздохе, при каждой мысли. Тут и смирительная рубашка бессильна – ну а как иначе, если источник всех бед сидит глубоко внутри тебя самой, бьется раз восемьдесят в минуту, хотя сегодня ночью были побиты все рекорды. От самой себя противно. Но нужно быть сильнее, ты все сделала правильно, детка. Она говорит себе, что в последний раз за эти непонятные, смешавшиеся в единое целое, «вечер-ночь-раннее-утро» посылает свои принципы куда подальше, когда решает совершить непростительное – прогулять сегодняшние лекции. Странно, ведь, казалось бы, все внутри должно трепетать, как в школьные годы, когда сбегаешь с урока, когда адреналин в крови зашкаливает, заставляя разум затуманиться, а сердце биться быстрее. Но нет, сейчас ощущается лишь ноющая пустота, отчаянно нуждающаяся в заполнении. У нее тут же возникают неприятные мысли, которые она сразу отгоняет. Она прекрасно знает, что кто может заполнить это пустое место внутри нее, но вбивает себе в голову, перманентным маркером выводит размашистое: «Его для тебя больше не существует, родная, проснись» Сама не замечает, как доходит до дома. Рядом шумит фонтан, вода переливается, словно драгоценный камень, пронизанная лучами утреннего солнца. Она всем сердцем любит Флоренцию, этот город с десятков тысяч туристических буклетов, мечту всех путешественников. Каждый находит здесь нечто особенное, важное для себя. Для нее этот город был одним сплошным вдохновением, живой дышащей культурой, многовековой историей. Здесь было удивительно легко писать, выводя ручкой закрученные тонкие буквы, сидя на старой деревянной лавочке в тени апельсинового дерева. Единственным, выбивающимся из этой умиротворенной картины мира, была ее подработка в баре, насыщенная громкими звуками, жаром потных тел и огромным потоком самых разных людей. Но это только до последнего времени. Она набирает код и тянет за изогнутую металлическую ручку. Тяжелая дверь поддается и пропускает ее внутрь; лестница дается ей тяжело – ноги не держат совсем. Доходит до четвертого этажа, заглядывает в сумку в поиске ключей, натыкается на пачку сигарет. Черт. Это не ее пачка, и она прекрасно это знает. Крепко жмурится, затем вынимает ключи и проворачивает их в замке. Дома пахнет ванилью и клюквенным чаем. При всей любви к итальянскому кофе даже он не мог заменить крепкий травяной напиток, напоминающий о доме. Сумка падает на пол, когда она перешагивает порог квартиры. Здесь все одновременно знакомое и какое-то чужое. Проходит внутрь, скидывает с ног белые ботинки, стараясь не думать, что, кажется, поймала дежавю и вздрагивает, когда натыкается на собственное отражение в зеркале. Да-а, лермонтовскую Тамару, должно быть, тоже здорово потрепало за ночь. Со стены на нее глядит незнакомка, с темными кругами под серыми колючими глазами, с неестественно перекошенным уголком рта, в мятой рубашке, запутанными темными волосами и, что самое главное, с чертовски красивым ошейником на тонкой шее. Она и забыла, что все еще носит его жемчужный чокер, привыкла к его тяжести и холоду перламутровых камней. Первая мысль – сними и выброси его к чертям, но руки не поднимаются, остаются беспомощно висеть. Вторая мысль – срочно в душ. Это выполнимо. И она по дороге расстегивает рубашку, скидывая прямо на пол коридора. Следом отправляются брюки, затем черное белье. Она заскакивает в ванную, стараясь унять дрожь в ногах и не переломать себе шею, трясущимися руками включает воду, и в тот момент, когда горячая вода попадает на тело, стекая каплями вниз, она наконец чувствует себя немного спокойнее. Но длится это недолго. Круглые камни на шее обжигают, горит запястье левой руки, за которое он целый вечер уверенно держался, шея, на которой он оставил свой влажный след. Каждое его прикосновение сейчас отдается жгучей болью – у кожи есть память. Но его отпечатки не смываются водой, не стекают вниз, бесследно исчезая. Она стоит полностью обнаженная, совершенно беззащитная, один на один с собственными воспоминаниями, которые, словно змеи искусители, вытутаированные на его груди, лезут в ее голову, вытесняя оттуда все остальное, заставляют ее прокручивать, словно киноленту, те моменты, когда он был слишком близко, горячо дыша в лицо, когда он кончиком носа касался ее шеи, как усадил на колени, позволив ей обмякнуть. Все это вводило ее в безумную агонию, заставляя додумывать детали, размышлять о том, какого это – поцеловать демона, какого это – иметь демона. Она потеряна. Остатки здравого смысла теперь погребены под паром, заполнившим всю комнату. Она трясет головой, в надежде вытолкнуть оттуда навязчивые мысли, хватает со стены мочалку и начинает усердно тереть кожу до красноты, до боли, надеясь избавиться от его фантомных прикосновений, от ощущения его присутствия. Но легче не становится – он как грязь, как пыль, прилипшая, въевшаяся намертво в кожу, от которой не получается отмыться, невозможно избавиться. И тогда её словно прошибает током – татуировка. — Нет-нет-нет, пожалуйста. —щебечет на родном языке. Не выключив воду, она буквально выпрыгивает из ванной на ковер, который тут же становится мокрым. Из-за пара сложно что-то разглядеть, но, когда она подносит руку ближе к лицу – сердце пропускает удар, может и вовсе останавливается, а все внутри опускается. На правом предплечье нет ничего кроме едва заметных черных разводов. Она сползает по ближайшей кафельной стене на пол, мокрая, все еще полностью голая. Слезы мешаются с водой, она обхватывает колени, прижимает их к себе и, содрогаясь от рыданий, наконец, осознает. Не просто знает где-то на подкорке или догадывается, а осознанно признает – просто забыть его не получится и ничего теперь не будет, как прежде. * * * Она не помнит, сколько проходит времени, до того момента, как сидеть на плитке становится мучительно холодно. Обессиленная, она поднимается, изо всех сил стараясь не смотреть на руку, выключает воду и проскальзывает внутрь теплого белого махрового халата. Каждый шаг отдается острой болью в голове, и, дойдя до кровати, она падает, не снимая халат, укрывается одеялом и, все еще всхлипывая, закрывает глаза. Хочется верить, что станет легче, очень хочется. Но пока это не в ее силах, все что ей остается – крепко выспаться и надеяться, что хотя бы во сне Демон не будет ее беспокоить. * * * Она открывает глаза и понимает, что находится на кожаном диване, вокруг знакомый интерьер, пахнет сигаретами и ещё чем-то приторно горьким. Солнечные лучи пробиваются сквозь окно и ложатся на деревянный пол ровными полосами. По спине проходит волна мурашек, когда она слышит хриплый голос, доносящийся откуда-то справа. Он выходит из ванной в одном полотенце, аккуратно завязанным вокруг узких бёдер, с мокрых волос капает вода, пока ее глаза не могут перестать блуждать по его голому торсу, перескакивая с одного рисунка на другой. Он смотрит куда-то на пол, тихо напевая себе под нос что-то на итальянском.

Dimmi le tue verità

Coraline, Coraline, dimmi le tue verità

Coraline, Coraline, dimmi le tue verità

Она лежит заворожённая, не в силах пошевелиться. Он гипнотизирует её своим хриплым голосом, сейчас звучащим не в приказном, повелительном тоне, а так по-домашнему и по-родному. Он подходит ближе и садится рядом на диван, запрокинув голову. У неё в тот же момент дыхание обрывается — не готова она была так быстро и резко получить его полуобнаженное тело на расстоянии вытянутой руки. Но его, кажется, это и не смущает вовсе, он лишь глаза прикрывает, наслаждаясь этим особым умиротворением, которое случается только ранними утрами. Она на локтях приподнимается, садится и двигается ближе к своему ночному призраку, который не проявляет ни одного признака участия. Тут она напрягается и уже привычно сводит вместе свои тонкие брови. Щёлкает пальцами прямо перед его носом — ни один мускул не дергается, его, словно мраморное, лицо спокойно и не выражает ровным счетом ничего. Ее накрывает непонятная тревога, когда она решается произнести слабое «ау» и не получить в ответ ни звука. Тянется рукой, чтобы похлопать по плечу, но почти сразу от него отшатывается с колотящимся сердцем. Её рука только что сквозь него прошла. Чего, извините? Словно облачко, его тело не составило ни малейшей преграды, пропустив через себя, точно в фильмах про недавно умерших людей, которые ненадолго остались бродить по этой бренной земле, до тех пор, как не закроют свои многочисленные гештальты (лучше бы делали это ещё при жизни и с психотерапевтом, ей богу). Воздуха вокруг становится критически мало, а ей отчаянно хочется почувствовать его обжигающе горячую кожу на своей собственной, сполна утолить эту безумную жажду. Ей хочется услышать, как он произнесёт её имя, увидеть, как посмотрит в ее серые своими ореховыми, со всем своим томным презрением и жгучим желанием. Она мечтает, чтобы он открыл сейчас глаза и заметил её, стоящую прямо напротив, но даже стоит ему приоткрыть веки, как его взгляд отправляется сразу насквозь, ни на секунду на ней не задерживаясь. Она мечется и вновь предпринимает попытку его коснуться, когда он, уже вставший с дивана, отправляется на кухню. Но вместо тепла мужского тела, она получает абсолютный ноль, зияющую пустоту, просто сквозь него прошагивая. Кровь внутри кипит, голова идёт кругом. Она оглядывается по сторонам, когда замечает, что все вокруг начинает вертеться, хватается за голову и старается не упасть в крутящейся комнате, и изо всех сил зажмуривает глаза. * * * Она вскакивает на кровати, рвано дыша. Оглядывается по сторонам — вокруг родной интерьер: вазы и горшки с причудливыми растениями, развешанные по стенам картины и какое-то невероятное количество книг. Она дома. Садится на край постели, свешивая ноги и пытается осознать, что все это был сон. Да, чертовски пугающий и очень реалистичный, но все же сон. Пусть все произошедшее и было творением её больного подсознания, но выводы она свои сделала, а потому сейчас решительно направляется к гардеробу, вешая на створку халат, достаёт лёгкое сиреневое платье и аккуратно в него влезает. Рукава короткие, но свободные, молния длинная — на всю спину — застёгивать неудобно. Волосы едва расчёсывает, в зеркало даже не смотрит — расстраиваться не хочет. Влезает быстро в белые лодочки с острым носком и выскакивает из квартиры, одновременно поджигая не свою сигарету. На улице полно людей; солнце постепенно склоняется к горизонту, хотя ещё не сумерки. Она не помнит, сколько времени петляет по узким улицам, стараясь зацепить взглядом хоть что-то знакомое, пока не натыкается на уже знакомый сквер. Дальше немного проще, и спустя еще тридцать минут она оказывается перед уже знакомым домом, скользя глазами на уже знакомый балкон. Слегка расстраивается, когда никого на нем не замечает. Внутрь дома ей просто так не попасть. Облокотившись на каменную стену дома, она зажимает между пальцами уже вторую сигарету и ждёт, пока низенькая бабушка худощавого телосложения не выйдет из тяжелой деревянной двери, таким образом дав ей прекрасную возможность осторожно проскользнуть внутрь. Звук туфель, ударяющихся о каменную лестницу отдаётся эхом. Она замирает, оказавшись перед той самой дверью. Набирает полные лёгкие воздуха и, собравшись с силами, самыми костяшками пальцев два раза аккуратно стучит. Облегченно выдыхает, когда он заспанный открывает дверь, теперь явно смотря ей в глаза, а никак не насквозь. На нем одни брюки — все те же чёрные. Ее уже не настораживает, что удивлённым он не выглядит от слова «совсем», лишь рукой приглашает пройти внутрь, параллельно спрашивая с легкой издевкой: — Какими судьбами? — Cosa stai facendo qui? И она вновь оказывается в полной его власти, словно связывает себе руки, веревку ему отдавая. Но ей это нравится, она чертовски соскучилась по его издевательски выгнутой брови и кривоватой ухмылке. Она молча протягивает ему своё пустое предплечье, показывая отсутствие на нем той ключевой надписи и ловит себя на мысли, что Лермонтов был совершенно неправ. Никакой монастырь не мог защитить Тамару, ведь настолько сильно было искушение, что девушка обязательно оттуда бы сбежала в поисках своего спасения и погибели одновременно, ведь каким бы запретным не был плод, его сладкий вкус всегда на чаше весов окажется тяжелее. Тамара сама возвращается к Демону, падая, утопая в его смертельных объятьях, и ей уже совершенно не важно, чем закончится её история, когда пик блаженства и мучений так близок.