il demone

Недаром сны ее ласкали.

Недаром он являлся ей.

С глазами, полными печали,

И чудной нежностью речей.

* * *

Подушка жжет, ей душно, страшно,

И вся, вскочив, дрожит она;

Пылают грудь ее и плечи,

Нет сил дышать, туман в очах,

Объятья жадно ищут встречи,

Лобзанья тают на устах...

Небо розовеет. Она смотрит себе под ноги, позволяя темным прядям закрыть лицо, словно ширмой от него отгораживаясь, капельку личного пространства себе выделяя, понимая, что в последний раз ей эта возможность представляется. В этот раз они за руки не держатся, что даже ощущается странно — запястье непривычно одиноким кажется, уже привыкшее к наручнику из крепко его сжимающей мужской ладони. Они идут молча, то и дело плечами соприкасаясь; он её выше головы на полторы. Все ее подружки, как одна, говорили, что рядом с высоким мужчиной, им всегда безопаснее себя чувствовать, но она в этой фразе подвох сейчас ощущает, потому что шагая с ним плечом к плечу, спокойствия у неё не прибавляется, а высокий его рост вызывает лишь перманентное волнение, то и дело напоминая: «посмотри, насколько он тебя сильнее». Ноги неприятно ноют — узкие туфли дают о себе знать. Она кусает щеку, глаза прикрывает, в очередной раз себя успокаивая, дыхание восстановить пытается. Глубоко вдыхает, когда своими пальцами слегка его касается — прикосновение случайное, скользящее, но какое-то для неё долгожданное. Их руки параллельно друг другу опущены, нет ничего удивительного в том, что их пальцы друг друга ненароком нашли. Быстро на него смотрит, но разочаровывается — ни один мускул на лице его не дрогнул.

— Ora a destra.

— Сейчас направо.

Головой кивает в сторону переулка, он молча ее слушает и заворачивает. Проходят мимо кофейни, и в нос ударяет запах крепкого кофе. Она краем глаза замечает, что он, веки опустив, голову чуть откидывает, глубоко вдыхая, а потом еле заметная улыбка проступает на его лице. Ей от этого теплее, спокойней становится, ведь кто бы мог подумать, что у демона такие банальные слабости. Склонность к рефлексии играет с ней злую шутку — пока впереди ещё пятнадцать минут ходьбы, она раскрывает свою черепную коробку, словно фотоаппарат, выуживая плёночную ленту воспоминаний, начинающуюся примерно сутки назад. Образы мелькают, словно кадры: коктейли в баре, томик Лермонтова в узком коридоре, ледяные глаза, три бокала виски для басистки, один бокал для него, хриплый вокал и тяжелые басы. Две последние сигареты, ветер в волосах, щелчок зажигалкой, змей на груди, пальцы на подбородке, ладонь на запястье. Тёмные улицы, шёпот на ухо, глотки обжигающей жидкости, жемчужное ожерелье, близость тела, горячее дыхание в шею. Шатающийся мир, его квартира, правда или действие, отражение в зеркале, нарушение правил, его спущенные брюки. Надпись на предплечье, «ты мне тоже нравишься», его голова на её коленях, язык по шее, он на балконе, принятое решение. Утро, пропуск лекций, горячий душ, воспоминания, отвращение к себе, смытая надпись, кошмар, она возвращается. Чёрная помада, пальцы на бедре, миллиметр между губами, разочарование, боль, уже несмываемая надпись. Она сдалась. Они оказываются у двери в ее подъезд, и она слегка напрягается, но код набирает, пока он, оперевшись на стену, от неё глаз не отводит. Раздаётся характерный писк, и он хватается за ручку, на себя тянет, вновь ее пропускная вперед. Издеваться над ней не перестаёт, дверь приоткрыв совсем немного, заставляя ее протиснуться через узкий просвет и снова оказаться настолько близко, что он носом ее лба касается. Оставив его позади, она шаг ускоряет, поднимаясь по лестнице, пропуская, то и дело, одну или две ступеньки, но отчётливо его за своей спиной ощущая. Когда она достаёт ключи, ее запястье перехватывает его рука. Она чувствует, что он не неё сверху вниз смотрит пристально, затем глаза поднимает и еле заметно брови домиком сводит, без слов его умоляя ее не мучать. Сейчас у демона этого и в мыслях нет, он руку чуть разжимает, чтобы ей больно не было, и, как настоящий хороший парень, снова предоставляет ей возможность решить. — Hai ancora una scelta. — У тебя ещё есть выбор. Она молча на него смотрит, словно пробираясь за его медовую радужку, разгадать пытаясь его истинные намерения. Обдумывает его слова и понимает, что выбора у неё, на самом деле, нет и не было, потому что рядом с ним она пластилин — меняй, под себя подстраивай, растопи при высокой температуре — ни слова не скажет. Вместо ответа проворачивает ключ в скважине и дверь открывает, но контакт зрительный разрывать не осмеливается. Когда он хриплым шёпотом добивает её своим: — Sicuro? — Уверена? Ей хочется расплакаться прямо на месте, признаться ему, что вовсе она не уверена, и боится до-чертиков, ведь ещё маленькой девочкой ей нравилось все неприлично-запретное, то самое, что каждый раз слезами заканчивалось. Но она отворачивается, внутрь заходит, с ног туфли сбрасывая. Ждёт за спиной звук закрывающейся двери услышать, но он стоит за порогом, в квартиру не заходя. Тогда она глаза закатывает и произносит финальное:

— Vieni dentro.

— Проходи.

"Она моя! - сказал он грозно, -

Оставь ее, она моя!

На сердце, полное гордыни,

Я наложил печать мою;

Здесь больше нет твоей святыни,

Здесь я владею и люблю!"

Смотреть, как он снимает с ног свои мартинсы, можно, наверное, вечность — подцепив пальцами заднюю часть ботинок он аккуратно стаскивает их, наступая на паркет. Потом он снова застывает, не решаясь пройти дальше, и она думает, что это очень странно — растерянным его видеть.

— Posso fare il tè per noi.

— Могу нам чай заварить.

Ловит его недоверчивый взгляд из-под изогнутой брови.

— Con il ribes, dovrebbe piacerti.

— Со смородиной, тебе должно понравиться.

Она не до конца уверена, что он когда-либо пробовал чай со смородиной, хотя бы потому, что просто найти его здесь, во Флоренции, оказалось задачей довольно трудной даже для неё, не один день занявшей. И она вообще не уверена, что ему этот чай понравится, и разбрасываться такими фразами довольно глупо, потому что она, черт возьми, знает его всего двадцать четыре часа. Вдруг он и вовсе ненавидит чай? Она проходит на кухню, он за ней следует, дистанцию некую выдерживая. Садится на стул, вытянув перед собой длинные ноги и снова за ней наблюдает, пока та наливает в чайник воду. — Знаешь, я все хотела тебе кое-что рассказать. Она на него не оборачивается, но уже знает, что прямо сейчас он голову свою слегка наклоняет и приподнимает бровь, выдавая свою заинтересованность. — Ты очень сильно напоминаешь мне одного литературного героя. — знал бы он, как долго эти слова хотели слететь у неё с языка, да вот момента для этого подходящего впредь не представлялось. Он молчит, слегка постукивая пальцем по деревянному столу, даёт ей высказаться целиком. — Если ты помнишь, когда мы впервые увиделись, я читала кое-что. — Letteratura russa. — не выдерживает и своё вставляет, головой кивая — по голосу определить сложно, улыбается ли он сейчас или ухмыляется недобро. — Именно. Это поэма Лермонтова «Демон», в которой главный герой — злой дух, влюбившийся в земную девушку. — глубоко вздыхает, переводя дыхание. Слегка расслабляется и продолжает чуть тише — чайник вскипел: — Так вот, этот Демон убивает жениха девушки, после чего навещает её ночью. — она готова поклясться, что на этих словах в его глазах начинают танцевать огни. — Следующее утро Тамара проводит в смятении, ведь образ чувственного духа не выходит у неё из головы, она ни о чем другом не может думать. — замечает, что начинает теребить ногти, даёт себе мысленную пощёчину. — Тогда она решается уйти в монастырь, убежать от соблазна, надеясь, что Демон её там не достанет. — кипяток разлит по двум бежевым кружкам, она опускает в каждую чайный пакетик. По комнате начинает растекаться ягодный запах. Её сердце начинает биться быстрее. — Но Демон не так то прост. — стучит пальцем по кружке. — Он находит свою возлюбленную, является ей и бурно признаётся в чувствах. — когда она видит, что на столешницу перед ней падает тень, когда понимает, что он больше не сидит за столом, а стоит прямо у неё за спиной, холод проходит по всему телу, парализуя. — Тамара верит ему… и позволяет себя… поцеловать. — жадно втягивает носом воздух, стараясь унять тремор во всем теле, пока в районе солнечного сплетения все болезненно сжимается. Она прожигает взглядом стену напротив, молча стоит и замечает, как высоко и резко вздымается её грудная клетка, как пресловутые бабочки в животе разрезают нахер все внутренности. — И что было дальше? — шёпот приходит ей горячей волной на ухо, когда его руки по обоим ее бокам, опираются на столешницу так, что она оказывается в них заключена. Тогда она глаза прикрывает, разрешив чёрным ресницам мелкой дрожью биться, и разрываясь изнутри от бедного сердца, которое в этот раз точно переломало ей все кости, ощущая пульсацию по всему телу, на выдохе произносит: — А потом она умерла. И сейчас она понимает, что мир поставлен на паузу, ничего, кроме них, не существует, поворачивается к нему не специально, не осознанно, а просто потому, что так нужно. Вздохнуть не успевает, когда он к ней наклоняется.

И он слегка

Коснулся жаркими устами

Ее трепещущим губам;

Когда он прижимается своими губами к её, крепко зажмурив глаза, она думает, что готова умереть, потому что внутри все с такой силой колотится, что вот вот разорвёт изнутри. Она не дышит, она на грани жизни и смерти, обостряет все органы чувств до предела. Он на вкус — блядские шоколадные сигареты, пряный алкоголь, всё самое горячее. У неё глаза все ещё широко распахнуты, и она понимает, что он не двигается. Ждёт ответной реакции, изо всех сил сжимая руками столешницу. Она обреченно вздыхает, слегка отстраняясь, лишь для того, чтобы затем со всем чувством самой припасть к его верхней, пропустив удар сердца, веки опуская, зелёный свет ему показывая, разрешая демону творить все, что ему придёт в голову.

Смертельный яд его лобзанья

Мгновенно в грудь ее проник.

Мучительный, ужасный

В нем было все: любовь, страданье.

Упрек с последнею мольбой

И безнадежное прощанье -

Прощанье с жизнью молодой.

Когда он обхватывает её талию, сжимая крепко, к себе притягивая, она думает, что уже умерла. Когда он накрывает ладонью её щеку и большим пальцем надавливает на подбородок, и она послушно поддаётся, рот приоткрывая сильнее, чтобы он языком внутрь проскользнул, она понимает, что хочет ещё. Демон захватывает Тамару в своё греховное царство. Тамара даже не сопротивляется. Лермонтов снова ошибся, ведь простого поцелуя героине не может быть достаточно, не готова она бросаться в объятия смерти, пока целиком демона не попробует. Она растворяется в нем, сливается, целиком отдаётся. Стоит ему ладонь опустить ниже талии, обхватив ягодицу, как она рвано выдыхает прямо в рот, и он, подхватывая ее за бёдра, усаживает на столешнице, прижимая к себе, как можно ближе, чертыхаясь параллельно, расплескав горячий чай. У неё в голове глубокий омут, в руках его пряди смоляные, перед ней он целиком — не фантомный, настоящий, оставляет на теле самые, что ни на есть, реальные прикосновения. Когда он опускается ниже, обхватывая ее шею рукой, а на другую накручивая её тёмные волосы, то с губ срывается: — Ho detto che Victoria non è l'unica a cui piacciono le brune? — Я не упоминал, что не только Виктории нравятся брюнетки? И от этих слов она обмякает полностью, чувствуя, как он припадает к светлой коже, кусает больно, но боль он доставлять умеет и даже любит, причём самую разную, в ассортименте, как говорится, на ваш вкус и цвет. И ей, ещё как, по вкусу это приходится, и демон ловит её сорвавшийся тихий полустон полухрип, и, как знак одобрения это восприняв, снова руками проползает ей под платье. Она, ладонями его лицо обхватывая, подзывает обратно наверх и сама целует, нижнюю губу кусая. Язык по небу, губы вместе, дыхание прямо в рот, пока она не останавливается и не сжимает до боли его плечо. Он довольно ухмыляется, радуясь реакции и снова запускает ей руку между ног, пальцем поглаживая ткань белья.

— Aspetta, non qui.

— Подожди, не здесь.

Он сначала чуть недоуменно отстраняется, не поняв до конца, о чем она говорит. Волосы обоих растрёпаны, щеки горят, серые и медовые глаза блестят одинаково.

— То есть, давай не здесь, не на кухне.

— Cioè, non andiamo in cucina.

Он послушно кивает, но не даёт ей на пол спрыгнуть, снова ее бёдра обхватывая и, поднимая, внимания не обращая на возражения, затыкает ее поцелуем, после которого она вмиг перестаёт сопротивляться, затем услышав прошептанное ею в губы: «спальня налево», пока та прячет в уголках глаз слёзы, причину которых не может объяснить даже сама себе. Когда он опускает её, приступает сразу к молнии на платье, к себе спиной ее развернув и поцелуй на плече оставив: С тела ткань сбрасывает, оставив лежать сиреневым пятном на полу. Она словно плывет, перед глазами пелена; голова соображает плохо, но достаточно, для того, чтобы к нему лицом развернуться и тонкими пальцами поддеть ловко края его белого топа, пока он снимает с себя брюки. До конца не осознает, что сейчас происходит, лишь отдаётся его рукам, прогибаясь от каждого касания, снова и снова плавясь. Пальцами проводит по его татуировкам, не веря, что все это реально, целует аккуратно чернильного змея в яблоке, языком проводит по вытатуированному изгибу сверху вниз, сама не замечая, как опускается все сильнее и сильнее, руками обхватив его торс. Он головой качает и, подхватывая подмышки, поднимает ее, взглянув в глаза укоризненно, так и говоря — забыла что-ли, кто сегодня в роли инкуба соблазнителя? А затем аккуратно расстёгивает её лифчик. У неё от зрительного контакта зрачки неприлично расширяются и, оказывавшись на кровати, все, на что она способна, это стараться не умереть от переизбытка чувств, когда он своим горячим телом к ней целиком прислоняется, тёплом-жаром делится, пока его язык по хрупкому телу гуляет, опускаясь все ниже. И вот тогда она в снова думает, что лучше, чем это — ну просто быть не может, когда он сжимает паучьими своими пальцами ее бёдра, между ними устроившись, и слышит вздох шумный, как только языком касается. Она почти забывается, лишь где-то в глубине сознания понимая, что есть вероятность, из этой с ним неровной схватки все-таки не выйти живой. Ловит его взгляд оттуда, тихим стоном да дрожью проходится, когда он нужные точки ловко затрагивает, и отгоняет все эти мысли на дальнюю полочку. Она не помнит, как оказалась у него на коленях, локти свои устроив на мужских плечах, но помнит, что он её не торопит, позволив ей установить темп, и лишь после короткого «давай» свои руки располагает на тонкой талии, помогая ей насаживаться сверху. Помнит, как глухие стоны они ловят рваными поцелуями, как больно он кусает мочку уха, как она сама спускается к его шее, голову за волосы назад оттягивая, зеркаля его прошлые действия на кухне, дожидаясь от него долгожданных звуков. Когда он устраивается сверху, она зарывается в его прядях, от каждого толчка глаза сжимая и оставляя на его плечах следы-полумесяцы от длинных своих ногтей. Чувствуя, что он все из неё выбивает, что уже скоро кончит, она пальцами незаметно вниз тянется, но демон всевидящ. Он эту руку ловит, заводит над её головою, а она послушно ему свою вторую предоставляет, чтобы схватив вместе одной своей, он крепко-накрепко их сжал, превосходство его, очередной раз, дал почувствовать, и в глаза ее серебрянные всматривался томно, толкаясь отчаянней. — Damiano. Она слышит, как он произносит слово, сквозь сбитое напрочь дыхание, но не отвечает ничего, губу закусывая, потому что слишком ей хорошо сейчас, слишком сладко и слишком приятно-больно. Это имя ей незнакомо. Оно одновременно чужое и родное, потому что смотря в его ореховые глаза, очерчивая взглядом скулы, линию бровей, приоткрытые губы и эти мокрые от пота тёмные пряди, она понимает, что это имя подходит ему чертовски хорошо, слишком сильно. Ей не хочется плакать. По-крайней мере, не из-за этого. — Dillo. Di. Il mio. Nome. — Произнеси его. Произнеси. Мое. Имя. Она чувствует, как он ускоряется, мечется между удовольствием и болью, которое он ей причинил, не в силах понять, что это имя для неё значит. — Per favore… — Пожалуйста… И она снова ломается, когда он оказывается снизу, своей рукой ей помогает, пока она, на предплечья уперевшись, раскрыв рот, глаз от него не отрывая, сдаётся в обоих смыслах и, перед тем, как в спине изогнуться, а затем изнеможенно упасть, произносит тихое, но важное:

— Damiano…