Поиграй и отдай

***

      Смеркалось. Свет в комнате никто не позаботился включить, а Денису было как-то все уже очень равнодушно, ничего кроме бесконечной усталости и легкой злости на то, что все происходящее происходит, он не чувствовал. Титов никогда не был тем человеком, который писал бы в резюме о стрессоустойчивости без абсолютно четкого понимания, что пиздит, да и вообще считал, что создан для легкой и прикольной жизни. Нет, он конечно всегда был умным парнем, но ум будто бы так и не стал чертой его характера, навсегда оставшись приятным, но не очень полезным подарком природы, которым от случая к случаю можно пользоваться.       Где-то со старшей школы и до первого курса магистратуры Денис ходил по впискам, был радостным и легким, без зазрения совести сосал в туалетах клубов каким-то сомнительным мужикам и очень радовался, что потом не помнил их лиц и тем более имен. Накрыло его неожиданно и непредсказуемо, в таком же туалете клуба. Вот его втаскивает в самую дальнюю почему-то кабинку шикарный кареглазый мужик с клишированной мужественной небритостью и пухлым кошельком, который Денис успел заценить у барной стойки, где его набухивали. Вот Денис явно излишне, даже как-то неестественно развязно улыбаясь смотрит в холеное ебало этого мужика. Вот разворачивается в кабинке, чтобы спустить штаны и опереться предплечьями на сливной бачок унитаза (а то что это удобнее, чем у стены, Денис просек давно) и видит, что унитаза нет. Посреди кабинки стоит, явно иллюстрируя клиентоориентированность заведения, удобный мягкий офисный стул.       Почему-то секс у толчка не казался Денису грязным или пошлым. Он был просто быстрым и эффективным. Но этот стул, который явно был конвейером для ебания, олицетворял всю скучную пресность его личной жизни, в которой никогда никого толком не было, которая, как этот несчастный стул, видела не одну единственную родную офисную жопу клерка, а какой-то хоровод безликих половых органов. Денис не то чтобы убежал в слезах и раскаянии — обломщиком он не был, как-то это уж совсем не по-пацански. Нет, он решил, что быстренько отсосет и пойдет домой придумывать себе новое хобби. Но обломать мужика пришлось — рвотным позывам не прикажешь особо. Денис даже извинился и помог счистить брызги блевоты с брюк мужика, как хороший вежливый мальчик.       Почти весь последний год он пытался, честно пытался кого-то себе найти. Но от одной мысли, что нужно будет наутро разговаривать с тем, кто всю ночь драл его в задницу, было неприятно и некомфортно. Или даже что он будет смеяться с человеком, обсуждать тупые шутки для двоих, а потом нужно будет засунуть язык в этот дружелюбный рот, ну какого хуя? Вообще он конечно понимал, что это очень-очень нездоровое мышление, но самостоятельно ситуация рефлексии не поддавалась, а тратить деньги на специалиста, чтобы разобраться с животрепещущим вопросом «почему я не могу ебаться со знакомыми людьми», его давила жаба. Поэтому Макс ему конечно был очень нужен. Тот был красивый, забавный, по-хорошему всратый и очень-очень чужой. С ним можно было поговорить, подурачиться, потом поебаться, уехать и никогда больше не встречать. Погрустить о нем потом тоже можно было, очень перспективный мужик на роль «в моей жизни могла бы быть любовь, честно, но вот вам всякие обстоятельства».       Проблема была только одна — Макс почему-то не спешил реализовывать планы Титова по разрешению внутренних конфликтов. Он был какой-то мутный со своими околобрачными играми, ебанутыми представлениями о мироустройстве. Этот «не пошляк, а эротический шутник» самостоятельно, без его, Дениса, инициативы, не сделал буквально ни-че-го. Нет, он конечно понимал, что Максу возможно, несмотря на широту постельных взглядов, никогда не приходилось спать с парнем. Вот он и мнется — и хочется, и колется, и мама охуеет. Это бы не было большой проблемой. Денис не любил проявлять явную инициативу, но случайно упасть на чей-то хуй лицом очень даже просто, а дальше само пойдет. Проблемой было то, что Денису казалось, будто Макс его не очень-то и хочет. Может ему серьезные отношения нужны, а может желает поугарать над залетным столичным пидорком.       Сейчас Денис лежал в доме Макса, чувствовал свою бесхарактерность, бесполезность и ненужность. Эля убежала трясти странного Сереженьку, Дмитрий Алексеевич пошептался о чем-то с Максом и они вместе ушли то ли останавливать Элю, то ли искать Соню где-то еще. Денис, как самое слабое звено, был оставлен спать и приходить в человеческое состояние. Но ему как-то не спалось и в человеческое состояние не приходилось. Поэтому, как истинный экстраверт оставленный наедине со своими мыслями, Денис очень быстро себя подзаебал и загнался. Он бы, наверное, тоже встал и куда-нибудь побрел без особой цели, но услышал как скрипнула калитка. В окне промелькнула кудрявая макушка и через несколько мгновений в дом зашел Макс: — Расслабляешься, Дениска-редиска? — Ну типа. Где Дмитрий Алексеевич? Где Эля? — Да решают вопросики, на которые у тебя кишка тонка, яхонтовый мой. — Соня? — Нашлась, как я и говорил, у любовника. Сейчас там такая суровая семейная драма со сбежавшей невестой, что ты туда точно очень-очень не хочешь.       Денис почувствовал, что сейчас разрыдается тупыми сухими рыданиями, потому что в глазах было сухо, как от забытых на ночь линз, а из груди рвалась громкая обида на собственную человеческую никчемность, слабость и эгоцентризм. Он бы выбрал быть другим человеком, если бы ему предложили, но ему ничего не предлагали и он оставался Денисом, который из любой некомфортной ситуации уходил в одеялко. Макс посмотрел на него даже почти серьезно и подсел поближе: — Ну что, у нас тут вечер намечается. Будешь слушать еще одну охуительную историю? В этот раз теоретического уклона и про свадебку, как ты любишь. — Давай свою охуительную историю. — Денис попытался улыбнуться, но получилась какая-то стремноватая судорога лица.       Макс уселся на диван, перекинул ноги Дениса через свои и хозяйским жестом уложил свою красивую лапищу ему на бедро: — Слышал об обрядах кумления? Очень православный праздник, что-то там на Троицу. В определенные весенние дни девушки идут в березовую рощу. Там они выбирают две растущие рядом березки, загибают их и, с ритуальными песенками, связывают между собой. Через березы обмениваются подарками, чаще кольцами, и поцелуями. Потом жарят яишенку на костре, с каждой по яичку, вместе едят. До следующей весны они так, вроде бы, дают клятву быть ближайшими подругами. Если великая дружба не сложилась — на следующую Троицу раскумляются. Как думаешь, профессионал мой дорогой, сколько в этом обряде изначально христианского? — Да примерно нихуя. Классический языческий обряд, с которым христианская церковь решила не бороться за его безобидность. Ну гнут и гнут березы, развлекается молодняк. — Молодец, студентик, возьми леденчик. Нет, серьезно, возьми, пиздец они вкусные. Так вот, нихрена это не безобидный обряд, а самый настоящий тайный временный брак. Раньше кумились и девки с девками, и парни с парнями, и классически разнополо. Взрослые всегда знали об этом, потому что и сами в свое время загибания березы ждали каждый год с радостным повизгиванием, но всегда делали вид, что не знают. Молодежи без тайны не в кайф. — Бля, Макс, я этих бездоказательных историй о сексуальной толерантности язычников слышал в своей жизни явно больше, чем хотел. — Кто такая эта ваша Толерантность и почему я ее еще не ебал? Не, студентик, язычники были люди прагматичные. Для устойчивости общины надо было, чтобы люди плодились и размножались, а на каждое хозяйство были баба и мужик. Поэтому помимо кумления существовал еще и официальный брак. Но в официальном браке заявления вроде «я поехал на ночь к куму» никогда особо не обсуждались. Кумовья — святое, базару ноль. Такое вот тебе про свадебку, Дениска, пользуйся. — Интересно, но хрен доказательную базу под это подобьешь. Чего сегодня желает Шахерезада за увлекательный пиздеж? — Вставай давай, хватит мой раритетный диван своими трогательными косточками продавливать.       Денис встал и посмотрел на Макса долго и грустно. Жопа чувствовала, что ей ничего кроме, разве что, фамильярного шлепка, не светит. А тактильный голод обострился до отвратительного, захотелось обвиться вокруг кого-нибудь вьюнком и безвольно висеть. Макс приглашающе похлопал себя по коленке. Мол, сядь, мальчик, расскажи Дедушке Морозу стишок, получи конфетку. Конфетка у Дениса уже была, но он все равно сел. Макс обнял его, уткнулся носом в шею, запустил руку под футболку и погладил по спине. Титов решил, что это достаточный повод, чтобы воплотить свои вьюнковые планы, поэтому обмотал всего Макса конечностями, вжался и требовательно повел лопатками. Ему надо было, чтобы его гладили еще и гладили всего. Максу было не жалко — он гладил. Они сидели так минут двадцать и все двадцать минут Денис, как заевшая пластинка, проигрывал одну мысль — Макс к нему прикасается явно не дружески, явно без привычного желания поугарать, как тогда в пионах, а вполне себе осознанно и по своему желанию. От этой мысли-мантры становилось спокойно, ненависть к себе понемногу растворялось в чувстве нужности, а явственно упирающийся в бедро Дениса стояк давал повод надеяться на большее.       Макс тяжело вздохнул, даже как-то грубовато снял Дениса с колен и сказал: — Какой хороший котик, всех историй мира не жалко! — а потом грустно и уставше усмехнулся, сожалеюще, как на разбитую любимую кружку, посмотрел на Дениса и с размаху ударил его тыльной стороной своей здоровенной ладони по лицу. Из носа и губы с замедлением, как в слоу мо, потекла кровь. Из глаз слезы, которых так не хватало еще полчаса назад. — А это, золотко, за то, что ты обязательно сделаешь. Иди домой.