Высшая математика

***

      «Куда лезешь, дебил?». Ситуация экстренная, мозговой штурм лучше начинать прямо сейчас, искать способ аккуратного отказа. Артур ни одного метода избавления от нежелательного внимания без применения матов и силы не знает, поэтому решает, что нужно с кем-нибудь посоветоваться. Антон сейчас вряд ли будет в состоянии говорить. Кроме Малюгина есть только Дима. Позвонить ему?

10 января 2021 года, 14:07. Москва, ул. Милашенкова, дом 1.

      Если Диме нечем заняться — он начинает генеральную уборку во всей его двухкомнатной квартире. «Отдраиваю свою ипотеку». Бухать уже надоело, смотреть сериалы — тоже, на улицу в мороз соваться не хочется, поэтому от скуки избавляться приходится стандартным способом — тряпку в руки и вперёд! От протирания пыли с фоторамок, стоящих на этажерке в зале, отвлекает резкий звонок телефона, разлетевшийся по всей квартире, так как устройство было подключено к блютуз-колонке. Окно на экране гласит о том, что входящий вызов от Артура. Якубовский оставляет влажную тряпку на полке, отключает с кнопки колонку, принимает вызов и прикладывает трубку к уху. — Алло? — Привет. — Буэнос тардес. — Мне нужен твой совет. — Та-ак. Я слушаю, — Дима падает на диван, закидывая ногу на ногу, и заинтересованно выгибает бровь, ожидая вопроса. — Смотри... Эм... Мне нужно вежливо отшить девушку, но как это сделать — в душе не ебу. Сможешь чем-нибудь помочь? — Ого-о... Ну, это смотря какой у неё характер и какая у тебя причина, — математик нахмуривает брови и садится ровно. — Характер... Это Екатерина Васильевна, короче говоря... — А... Ага, понял. А у тебя что за причина? — Дима мрачнеет ещё сильнее. В подсознании уже всплывают эпичные картины, как он собственноручно стирает с лица земли эту учительницу. — У меня... есть человек, который мне нравится. Она там и рядом не стояла. Вот надо как-то вежливо ей это объяснить. «Вот так. Видимо, я тоже там рядом не стою». Диме обидно, до трясущейся нижней губы обидно. Он ничего не говорит, только скорчивает презрительную гримасу, а позже жмурится. От безысходности начинает тихо смеяться. — Ты чего? — спрашивает историк на том конце провода. — Не, ничего. Ну, а что я могу сказать? Я сам не знаю. Просто говори как есть, что надеяться ей не на что, что... сердце твоё занято, — Якубовский встаёт с дивана и плетётся на кухню, еле отрывая ноги от пола. — Просто прямо? — Просто прямо, — математик открывает навесной шкаф, где с момента переезда в квартиру хранит крепкие алкогольные напитки и извлекает бутылку Амаретто. — Зачем пытаться хитрить и врать в таких делах? — Ну, так-то да, — отвечает Артур, и в голосе его нет уже и намёка на надежду избавиться от этой назойливой Екатерины. В последний момент у Димы в голове что-то щёлкает. Он ставит бутылку на стол, закрывает глаза и прочищает горло, садится на стул и подпирает голову рукой. Глаз не открывает. Настаёт тот момент, когда нужно узнавать правду, какой бы горькой она не оказалась. — Артур, — и сразу после того, как он даёт повод продолжать разговор, вся уверенность покидает его за секунду. Теперь никаким «ай, ладно, ничего» он не отделается, учитывая то, с какой мольбой прозвучало обращение. — М? — Ты с Васильевной щас поедешь куда-то что ли? — Ну да, она сказала, что хочет лично встретиться. — Когда по домам разойдётесь — заедь, пожалуйста, ко мне... Амаретто навернём, — ловко выкручивается Якубовский, поражаясь своей сообразительности. — Кого? — не понимает Колесников. — Итальянский ликёр на основе миндаля и абрикосовых ядрышек, — объясняет Дима, сделав голос как можно спокойнее, хотя держать тон дружелюбным становится всё сложнее. — А-а, понял. Хорошо, зайду. Я не знаю, до скольки я с ней прошатаюсь, но, если что, я тебе напишу или позвоню. — Ладно. Давай, удачи. Артур ещё что-то говорит в ответ, но Якубовский не слышит. Он как можно скорее сбрасывает звонок, с досадой замахивается телефоном, резко вспоминает о немаленькой цене устройства, со свистом выдыхает через нос и аккуратно кладёт гаджет подальше от себя. Потом подрывается со стула и со всего размаху ударяет кулаком по столу, разворачивается, делает шаг и бьётся лбом об холодильник. От удара с дверцы слетают несколько магнитиков. Под рёбрами у Димы невыносимо щемит.

10 января 2021 года, 19:18. Москва, «Нескучный сад».

      «Нескучный сад» — один из самых старых парков Москвы и одновременно самый большой пейзажный парк исторического центра столицы. Историю этого парка Артур тоже прекрасно знает — перед тем, как переехать, он перечитал кучу информации о Москве, её достопримечательностях и выучил почти наизусть карту метро. Парк пустует — странно увидеть в столь культурном месте кого-то в разгар новогодних выходных, все пьют. Один он высматривает совершенно незаинтересованным взглядом девушку примерно двадцати трёх лет, формулируя в разжиженном этилом мозгу вежливый отказ. Колесников в душе не чает, с какими намерениями учительница русского языка добровольно отдала свои сорок три рубля на проезд в метро, но он здесь только из-за того, что после всего мероприятия он поедет к Диме. Так бы он из дома и не вышел. Историк прогулочным шагом доходит до набережной Москвы-реки, что выступает в качестве границы сада. Смотрит туда, где по идее должна быть водная гладь, но на деле просто толстый слой снега, мирно поблёскивающего под фонарями. Наушники он, хоть и взял с собой, но не подключал, так как голова грозится вот-вот расколоться на две части, и именно поэтому в полной тишине он слышит хруст снега под чужими сапогами. Поворачивает голову и видит невысокую девушку со светлыми волосами, спадающими на плечи из-под вязаной серой шапки, в сером пальто и с крошечной сумкой через плечо. «Вот нахера мне сейчас плохие воспоминания о хорошем месте?» — проскакивает в голове у Артура, пока он выдавливает из себя подобие вежливой улыбки. — Добрый вечер, — улыбается девушка. — Добрый, — кивает историк и машинально, как во многих стрессовых ситуациях, лезет в карман за сигаретами и закуривает, в миллионный раз отмечая, как хорошо курить «Парламент», а не поганые «NZ». Екатерина не очень сдержанно морщится. Колесников, догадываясь, что с вероятностью девяносто девять процентов девушка ждала, когда он возьмёт её под руку и предложит прогуляться, просто засовывает свободную от сигареты руку в карман, а из второй не убирает папиросу ни на секунду. Не царское дело… — Давайте до библиотеки дойдём? — предлагает учительница, с обиженным лицом запрятывая ладони от холода в карманах пальто. — Да можно и на «ты», — с плохо скрываемым безразличием пожимает плечами Артур, представляя какой свинотой он выглядит в глазах коллеги. В кармане коротко звякает телефон. Историк проверяет — садится, всего пять процентов. Ну да, днём же на зарядку поставить не судьба было. Понимая, что чем-то нужно заполнять тишину, Екатерина просит Колесникова рассказать что-нибудь о парке, «как учителя истории». Артуру затея что-то вспоминать не очень симпатизирует, но, благодаря остаткам душевной доброты и совести, он напрягает память и изрекает небольшой рассказ о Трубецких, Орловых и Голицыных, со времён которых в саду остались усадьбы. Так незаметно они доходят до той самой библиотеки, которая ранее была чайным домиком графа Орлова. Екатерину тянет приземлиться на заснеженную скамейку. Это она и делает, максимально освободив сидение от ледяного покрывала. Артур остаётся стоять, нервозно жуя щёку изнутри. — Я позвала тебя не просто так, — неуверенно начинает Екатерина, сложив ладони на коленях. — Я знаю, — кивает историк и давит зевок. «Просто прямо». — Я ж не слепой. Можешь не надеяться. Сердце моё занято, — говорит Колесников, цитируя Диму. — Кто она? — Екатерина за одну секунду теряет всю радость взгляда. — Из нашей школы? — Из нашей, — подтверждает Артур, мысленно смеясь с «она». — Может быть, потом узнаешь. А сейчас предлагаю мирно разъехаться по домам. До метро, так и быть, провожу. — Не надо. Я сама, — гордо подняв подбородок, заверяет учительница, надеясь на то, что какие-то проблемы со зрением у историка всё же есть и он не увидит, как трясётся от подступающих рыданий её нижняя губа. — Тогда салют, — не собираясь ехать с коллегой в метро, Колесников вытягивает телефон в надежде вызвать такси, но на нажатие кнопки включения устройство никак не реагирует. Батарея разрядилась полностью. Артур беззвучно выругивается и идёт в противоположном направлении от того, в котором ушла Екатерина. На метро в принципе ехать не хочется, так ещё и до ближайшей станции километр. Только покинув территорию парка, Колесников принимается высматривать небезызвестные жёлтые автомобили. Не совсем логично, ведь он быстрее доковыляет до станции метро «Октябрьская», да и за такси он отвалит раз в десять больше денег, но банальная усталость и родимая лень-матушка делают своё дело со всем профессионализмом, заставляя дальше стоять, высматривать…

10 января 2021 года, 21:56. Москва, ул. Милашенкова, дом 1.

      Стрелка часов уверенно ползёт к десяти вечера, а от Артура ни слуху ни духу: не звонит, в сеть не заходит. Дима ещё час назад от тоски приложился к бутылке того самого итальянского ликёра, а сейчас сидит и отрешённо курит, смотря в окно на разбушевавшуюся метель. Историк помнит адрес Якубовского наизусть. Если разбудить его посреди ночи и потребовать назвать годы регентства царевны Софьи Алексеевны и точное место жительства математика — первым он вспомнит улицу, дом и квартиру, хотя и про тысяча шестьсот восемьдесят второй-тире-девятый годы он знает абсолютно всё. К третьему подъезду первого дома на улице Милашенкова подъезжает такси. Колесников отдаёт водителю наличные и ретируется из салона автомобиля, сразу получая по лицу колючим снегом. Вот такая вот зима: до самого нового года слякоть, а в феврале без лопаты из дома можно будет не выходить. В квартире Якубовского звонит домофон. Сердце проваливается в пятки, но поватневшие ноги сами несут к двери. Несколько минут томительного ожидания, внимательного выслушивания гула движущегося лифта и его скрипящих дверей. Ручка входной двери опускается. — Дим, pardonnez-moi s’il vous plait!!*, у меня телефон сел, потом ещё такси это блядское ловил, — с самого порога начинает объясняться Артур, подозревая, что своей резкой пропажей он мог заставить математика поволноваться. — Цены ещё щас — охереешь. — А чего ты не на своей? — Да какой... Я пью десятый день, мне за руль нельзя. Историк стягивает с плеч куртку и самостоятельно цепляет её на крючок. Забирает из кармана телефон. Якубовский решается сделать то, ради чего позвал Артура к себе. — Арт, нам поговорить нужно... Ещё серьёзнее, чем с тобой хотела поговорить Катя, — Дима смотрит в пол, уши предательски краснеют, но, благо, в прихожей, освещённой лампочками из зала только на треть, этого не видно. — Я даже представлять боюсь, что могло случиться, — говорит Колесников, разуваясь. Замечает, что Дима уже прилично поддатый. — В общем, — Якубовский несмело поднимает голову и натыкается на выжидающий взгляд. Лучше он сделает это сейчас и пожалеет, чем потом будет жалеть, что не сделал, когда мог. Дима, дурея от собственной смелости, делает один широкий шаг вперёд и неловко утыкается в губы Артура, обхватив ладонью его затылок, шумно выдыхает и так же резко отстраняется, сразу же отходит на два шага назад и упирается в стену спиной. Он морально готовится к повторению истории, что произошла с ним в девятнадцать лет: тогда в процессе похожего разговора ему заехали кулаком по лицу и сломали нос. Произошло это в какой-то подворотне в пятидесяти с лишним километрах от его дома, и его отцу пришлось посреди ночи экстренно покидать Южное Медведково и в панике ехать в Западное Бирюлёво. Именно в ту холодную весеннюю ночь Станислав Максимыч узнал об ориентации сына. Новости он был не рад, но и не злился и не ругался, так как больше его волновало то, что вмазали Диме до сотрясения мозга. Но в ту ночь в бубен Дима получил только за слова, а в этой ситуации, после прямого действия, ему могут вообще все кости перемыть. Но никаких агрессивных выпадов со стороны Колесникова не следует. Тот молча стоит с раскрытым ртом и учащённо дышит. Сознание отключилось напрочь, всё происходящее кажется нереальным — «пора переставать бухать». Артур собирается с силами. — У меня тоже к тебе разговор, — суровым тоном, но очень тихим хриплым голосом говорит он. Держит себя в руках. — Пойдём тогда на кухне сядем, — у Димы всё внутри холодеет. Якубовский приставными шагами продвигается в сторону кухни, поглядывая на историка, будучи не до конца уверенным в том, что его не огреют по башке рожком для обуви, когда он отвернётся. Неосознанно тянется к бутылке Амаретто и второму стакану, разливает по ёмкостям спиртное и, даже не дожидаясь Колесникова, залпом осушает свой стакан. Садится на стул и пытается куда-нибудь пристроить бегающий взгляд. Артур усаживается напротив, напряжённо сведя брови к переносице. Он всё ещё не понимает, правда ли то, что было сейчас в прихожей, или это он уже просто допился до пушного зверя. Смотрит на математика с честным непониманием, и в этом взгляде читаются все возможные, матерные и нет, вариации вопроса «это что щас было?». Дима переводит дыхание, прежде чем выдать самую большую тайну последних лет, понемногу краснеет ещё и в щеках. «Почему ж так сложно?». И действительно, в этот раз почему-то особенно трудно произнести те самые три слова. Даже в шестнадцать лет самое первое признание далось легко, а сейчас... неужели настолько сильно влюбился?

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Просто прямо. Зачем пытаться хитрить и врать в таких делах?

— Я люблю тебя. Я больше не могу молчать, я делал это несколько лет, — скороговоркой произносит Якубовский, секунд пять стыдливо смотрит в противоположную сторону, но его как будто магнитом тянет заглянуть в зелень чужих глаз. Колесников нервно прикусывает нижнюю губу, больше не находя в себе сил отвести взгляд. Он вообще не уверен, что сможет вытолкать из себя ответное признание, не потеряв сознания при этом, потому что в глазах уже мутнеет, а в ушах начинает гудеть. Когда рука Артура немного сдвигается с места, Дима, заметив это боковым зрением, еле заметно дёргается. Удара или чего-то похожего не происходит, только пальцы Колесникова мягко касаются тыльной стороны его ладони. Кажется, что от одного неверного движения можно проснуться, и окажется, что всё это один большой глюк и сейчас нужно будет ехать на работу и снова неловко пытаться завести разговор. — Дим, я... тоже тебя люблю. — Как давно? — не задумываясь, спрашивает Дима, с усилием переводя взгляд на мелко подрагивающие от волнения пальцы историка. — Года... Три, наверное. Математик хмыкает. Потом ещё несколько раз, и звучит это почти как смех. Поднимает глаза на Колесникова, который крайне удивлённо смотрит на него в ответ, и вдруг заливается громким хохотом, запрокидывает голову и закрывает глаза рукой. Спустя минуту приступ неудержимого веселья немного стихает, и Дима, всё ещё хихикая, вытирает костяшками пальцев проступившие на глазах слёзы. Артур может сделать официальное заявление: это самое лучшее, что он видел в своей достаточно насыщенной событиями жизни. Он тоже не может сдержать улыбки, самой широкой и искренней за все почти тридцать три года его пребывания на этом свете. — Тогда, может, — на нетрезвую голову мыслей много не приходит, и Дима придвигается ближе вместе со стулом, скрипнув ножками по полу. Смотрит со всей той нежностью, которая копилась в нём годами, и, вполне, вероятно, именно с две тысячи семнадцатого года, прямо после того посещения кабинета директора. Дима взволнованно и учащённо дышит. — Будем вместе? Два дурака. Пятый год работают бок о бок, и за всё это время не смогли заметить, что их тянет друг к другу сильнее, чем гвоздь к магниту. — Да… Давай. Дима мягко кладёт ладонь на щёку Колесникова, проведя по скулам подушечками пальцев, и заглядывает, кажется, в самую глубину души. Артур смотрит в горящие глаза в ответ. Возможно, по непросыхающей вторую неделю пьяни воображение разыгралось, а может и в самом деле, радужки у математика стали ещё ярче и теперь такого же насыщенного голубого цвета, как небо в беззаботные дни детства. Якубовский медленно приближается и застывает в сантиметре от желанных губ, обдавая их горячим дыханием. Ощущает, как в груди волнительно заходится сердце. Целуя чуть влажные обветренные губы второй раз, он чувствует несмелое ответное движение и облегчённо выдыхает, прикрывает глаза. Каждое новое касание становится напористее, Колесников понемногу смелеет, распаляется, — шаткая ограда морали рухнула под напором чувств — одной рукой держится за предплечье Димы, а второй перебирает его волосы. В груди мало-помалу скапливается жар, накрывает по самую макушку, волнение уходит. Якубовский оглаживает бедра и колени Артура, постепенно поднимаясь на бока, неторопливо встаёт на ноги и притягивает историка ближе к себе, заставляя тоже подняться со стула. С осторожностью толкается языком внутрь приоткрытого рта. Это всё, это потолок. Кто первый начинает двигаться в сторону спальни — не ясно, но уже через полминуты они сидят на широкой двуспальной кровати. Дима подозревает, что у Артура он первый мужчина, и прекрасно помнит свой первый опыт. К сожалению, у него всё прошло далеко не идеально, партнёр ни разу ничего не спросил и вообще не оказал никакой, даже самой мизерной моральной поддержки, которая ему, на тот момент восемнадцатилетнему первокурснику, была нужна так же, как кислород. Поматросил, так сказать, и бросил. Якубовский не хочет быть, как тот человек, и не хочет повторять его ошибок, поэтому решает всё уточнить. — Ты точно готов к тому, что может сейчас произойти? На все двести пятьдесят процентов? — спрашивает Дима, отстраняясь буквально на сантиметр. Артур кивает, но невербальный ответ математика не устраивает. — Скажи словами. Я просто хочу быть уверен в том, что потом утром не окажется, что ты не хотел этой близости, а я тебя изнасиловал. — Готов, — на выдохе произносит историк. А что? Уже не свят, так сказать, ещё не грешен, и последнее надо исправлять, и плевать, что происходит всё слишком быстро. — Готов, Дим. Я хочу этого просто пиздец. Я хочу тебя. — Если что-то не так, то, пожалуйста, говори сразу, — предупреждает Дима, когда новый приятный спазм внизу живота от сказанных Артуром слов чуть стихает. Якубовский встаёт с кровати, виртуозно справляясь с такой трудностью, как подкосившиеся ноги, отходит к рабочему столу, открывает самый нижний ящик и достаёт оттуда упаковку с презервативом и тюбик со смазкой. Оставляет всё добытое возле подушек, вновь садится рядом. Обхватывает ладонями лицо историка, вовлекая в поцелуй. Артур отвечает со всей страстью, на которую способен, любовно водит руками по телу Димы через одежду, везде, где может достать. Дыхание сбивается, поэтому он время от времени прерывает поцелуй, чтобы вдохнуть воздуха. Возбуждение становится всё сильнее, нарастает, захватывает, создавая вакуум, в котором есть только они вдвоём и никого больше. Создаётся ощущение, что они сейчас друг друга сожрут. Математик подаётся назад и падает на постель, а Колесников неловко валится на него сверху, притянутый сильными руками. Губы Димы перемещаются чуть ниже, проводя дорожку смазанных поцелуев по подбородку. Мягко прикусывая тонкую кожу на шее, он чувствует, как частит пульс Артура. Якубовский забирается ладонями под футболку историка, оглаживая спину и несильно проводя пальцами по позвоночнику. Тот выгибается, ещё сильнее прижимаясь к торсу партнёра своим. Дима переворачивается, подминая Артура под себя, смотрит на разомкнутые губы, зацелованные и влажные, наклоняется на выдохе. Колесников первым преодолевает расстояние между их губами — никак не насытится подобной лаской. Математик задирает футболку Артура до груди, жадно оглаживая стройный торс с еле проступающими мышцами пресса, которые видно скорее из-за того, что историк болезненно худой. Рваной цепочкой ласковых прикосновений губ спускается к обнажённой груди и касается затвердевшего розового соска. Колесникова встряхивает, с губ невольно срывается стон. Якубовский ловко стягивает с историка джинсы вместе с трусами, обнажая налитый кровью и уже подтекающий смазкой член. Проходится по животу дорожкой быстрых поцелуев и поднимает голову. Ловит взгляд Артура, приподнявшегося на локтях, и одновременно с этим без предупреждений берёт в рот головку, начиная посасывать и обводить её языком. Колесникову от неожиданности и этой картины становится совсем дурно, но он не может оторвать взгляда. Он уже сам себя не помнит, не сдерживается, стонет и всхлипывает от дикого удовольствия. Дима потихоньку заглатывает плоть глубже, водя головой вперёд и назад, не забывая иногда сжимать губы на начинающем пульсировать члене. Он сразу понимает, к чему все идёт, а следом за своей догадкой слышит дрожащий, сбивчивый голос партнёра: — Дим... Я... Я щас... Горьковатый привкус чужого вязкого семени на языке, опережённый лишь на сотую долю секунды хриплым то ли вздохом, то ли стоном, лёгкая тянущая боль в затылке от того, что Артур неосознанно сильно сжимает его волосы. Колесников обмякает, тяжело дыша и чуть подрагивая от остаточных ощущений. Этот небольшой перерыв математик использует, чтобы освободить себя от всей одежды и стянуть мозолящую глаза футболку с Артура. Тот даже не обращает на это внимания, сейчас сосредоточенный на том, чтобы восстановить нормальный ритм дыхания. Ему это удаётся, но Дима спешит снова нарушить частоту вдохов своим вопросом. — Как я понял, я у тебя первый мужчина? Историк от такой внезапной прямолинейности судорожно хватает ртом воздух и замирает. Отрывает голову от подушки и с испугом смотрит в глаза Диме, встречаясь с, напротив, нежным и полным ласки взглядом. Якубовский выдавливает на пальцы побольше смазки. Несколько капель падают на простыню, и Артур, видя это, невольно закусывает губу. Математик мягко кладёт руку на его колено и придвигается ближе, машинально хмурится и сосредоточенно смотрит в помутневшие глаза. — Не надо делать это с таким маньячным лицом, — говорит историк, с трудом проталкивая слова сквозь задеревеневшую глотку. Внутренности как будто прыгают с места на место. — Ладно, — усмехается Якубовский, пытаясь максимально согнать с лица напряжение. — Расслабься. Когда тебе говорят расслабиться, то расслабляться — последнее, что хочется сделать, но Артур честно пытается. Краем сознания Колесников понимает, что это необходимо, но пересилить себя все-таки не может. Дима пытается отвлечь его поцелуем, в процессе пробует протолкнуть палец внутрь, пока только на одну фалангу. Историк сдавленно скулит. — Потерпи немного. Артур чувствует, как Якубовский водит пальцем внутри, пробуя крутить его и сгибать, будто что-то выискивая. Когда Колесников немного привыкает, математик смелеет и пробует добавить второй палец. Артур вздрагивает, приглушённо простонав, но не отстраняется, давая партнёру возможность продолжать, лишь с силой сжимает одеяло в кулаках. Дима крайне аккуратен, зная на своей шкуре, как Артуру сейчас нелегко. В один момент Колесников вскрикивает так громко и внезапно, что математик даже дёргается. Но историк не просит остановиться, а лишь двигает бёдрами, насаживаясь на пальцы и бормочет, чтобы Дима сделал так ещё раз. Значит, нашёл. — Ну что, дальше? — прикусывает за покрасневший кончик уха, медленно вытаскивая пальцы. Потирает ладонью по ягодице. — Да, — урчит уже вообще ничего не соображающий Артур, мазнув губами по щеке и за ухом, ощущая щекочущее грудную клетку изнутри волнение. Выпрямившись на коленях и позволив партнёру полюбоваться своим подкачанным торсом, Якубовский аккуратно распаковывает презерватив и ловко раскатывает по члену. Снова выдавливает на пальцы смазку, но теперь размазывает её по стволу. Вновь ложится на Артура, удобно пристраиваясь у него между ног, вжимает его запястье в подушку и переплетает их пальцы. — Если надо будет остановиться — говори, — снова напоминает математик. Историк, уже предвкушая подкрадывающийся пиздец, закрывает глаза рукой и тихо бубнит что-то, краснея пуще прежнего. Дима пробует толкнуться внутрь. Когда головка внутри, Артур болезненно хнычет, вцепившись в плечо Якубовского. — Знаю, что больно, — виновато говорит математик. – Постарайся расслабиться. Тише, пожалуйста, я волнуюсь не меньше тебя, — уже жалобным тоном умоляет Дима, когда Артур переходит на скулёж. Постепенно Якубовский входит до конца, без остановки отвлекая Колесникова поцелуями, ласками и тёплыми словами. Какое-то время не совершает никаких движений, давая время привыкнуть к ощущениям. — Давай… — голос у историка трясётся. Дима, коротко кивнув на умоляющий взгляд, ведёт член назад, следом вновь толкается до упора. Артур под ним снова стонет, сначала тихо, надтреснуто, сквозь зубы, все ещё болезненно, но уже с отчётливыми нотками удовольствия. Опершись на локти и гладя Колесникова по волосам и щекам, математик очень медленно продолжает движения, пробуя менять угол в надежде поскорее найти ту самую точку. Вдруг по телу Артура вместо боли разливается бешеное наслаждение, а с губ срывается блаженный стон. — Дим... Пожалуйста, блять, не останавливайся... — просит историк хриплым полушёпотом. Математик как будто с цепи срывается, озверевает в секунду и начинает понемногу ускоряться. Колесников постепенно сам включается в процесс, двигая бёдрами навстречу толчкам и выгибая спину от ярких вспышек удовольствия от очередного касания заветной точки. Комнату наполняют отрывистые из-за ритмичных толчков стоны, исходящие от обоих, у Димы более низкие, а у Артура, напротив, выше, но прокуренно-хриплые. Изголовье кровати громко бьётся о стену. Слава богу, за ней не соседская квартира. — Не… оста… нав… — Артур уже не может нормально говорить, язык заплетается от переизбытка эмоций, а думать о чем-то, кроме любимого и этих ощущений — просто невозможно. Дима про себя с удовлетворением отмечает, что настолько высокие ноты под ним давно никто не брал. С обожанием смотря на историка, тянется к нему за поцелуем, на который тот с радостью отвечает. Ещё несколько минут — перед глазами мелькает вспышка и становится звоном в ушах. Артур резко отлипает от губ Димы и громко вскрикивает. Якубовского ведёт от дёрнувшегося перед самыми глазами кадыка и жёстко скручивает собственным оргазмом, до невольного повышения громкости стонов. Немного уняв телесную дрожь, Дима неспешно выходит из размякшего тела Колесникова, снимает и завязывает контрацептив, оставляет его на прикроватной тумбочке. Немного отдышавшись, наклоняется к лицу Артура и впивается долгим, жадным поцелуем ему в губы, выражая таким образом всё, что ему так трудно сформулировать и сказать словами. Колесников срывающимся тихим голосом между поцелуями снова признаётся Якубовскому в любви, уже не так сдержанно, как сидя на кухне. Математик, окончательно обессилев, заваливается рядом. Когда историк возвращает себе хотя бы частичную трезвость рассудка, он прижимается к Диме, начиная благодарно исцеловывать его шею, чуть ли не мурлыча. Улавливает ничем не перебиваемый запах кожаного салона Мерседеса и какого-то одеколона. Якубовский в ответ обхватывает его обеими руками, зарывается носом в волосы. Сил на составление распространённых предложений не находится, и Дима просто молча ёрзает, пытаясь вытянуть из-под их тел одеяло. В душ утром сходят. — Ты как? — всё-таки спрашивает математик. — Спать хочу, — признаётся Артур, перекатываясь на спину. Якубовский побеждает в битве с одеялом, руками и ногами выпрямив его над кроватью. Укрывает их обоих и окончательно расслабляется, перекидывает через Колесникова одну ногу и закрывает глаза. — Дим… Спасибо, что ли… Дима приоткрывает один глаз, усмехается и оставляет на губах ухмылку, довольную и даже чуть смущённую. — Да было бы за что. Давай-ка спать угомонимся. Завтра надо понемногу готовиться на работу выходить, трезветь… — Ай, бляха, уже ж одиннадцатое число… Ладно, — Артур находит ладонь Димы и переплетает их пальцы. Зевает. — Спокойной ночи. — Buona notte, tesorо**. — Я где-то это слышал… Математик несколько секунд смотрит на него мутным взглядом, лезет в карман и кладёт в протянутую ладонь пачку с сигаретами. Артур проверяет — шесть штук. От такой щедрости сложно сдержать улыбку. «Мерси». «Parla quando vuoi, tesoro». От 25 ноября 2020 года. — Tesorо? — Да, это слово. — Дословно с итальянского это «сокровище», но можно перевести как «родной». — Так… То есть… Погоди, ты… — Назвал тебя родным уже тогда. Именно. С неразбираемым умилённым звуком Артур тянется к Диминым губам.

11 января 2021 года, 10:16. Москва, ул. Милашенкова, дом 1.

      — Доброе утро, — говорит Дима, заметив, что Артур начинает просыпаться и расшевеливаться. — Ай, ёпта, — Колесников слегка пугается. — Я забыл вообще, где я. — Как себя чувствуешь? — интересуется Якубовский, хихикнув. — Вроде всё хорошо. Ты как? — спрашивает Артур в ответ. — Даже когда универ закончил, так хорошо не было, — мечтательно произносит Дима, улыбнувшись. Колесников усмехается. Вздыхает, протирает глаза. Выглядит уже уставшим, напряжённым, обеспокоенным. — Точно всё в порядке? — уточняет Якубовский. — Да, а что? — Ну... Ты не... Не жалеешь, о том, что было ночью? — А? Не-ет, всё отлично. Просто это для меня в новинку, мне с моим больным характером просто необходимо немного пострессовать. — Смотри в депрессию не впади, а то я с ума сойду. Это будет идеально описывать слово «затрахал». Артур смеётся, но внутри с какой-то странной и приятной одновременно тревогой всё сжимается. Он не может переварить это слово. Не может до конца осознать то, что это действительно произошло между ними. Куча доказательств этому: взять хотя бы то, что он сейчас лежит под одеялом абсолютно голый. Но всё равно этот пазл в голове не складывается. Наверное, для этого потребуется время. Он укутывается в одеяло плотнее. В Диминой постели как никогда комфортно. Тепло и уютно физически. Колесников уверен — ещё денёк, будет и морально. Просто нужно ещё немного поанализировать, покопаться в глубинах разума, чтобы наконец выделить и подчеркнуть то, что пока не выделено и не подчёркнуто самым ярким маркером в конспекте его жизни: с Димой ему хорошо. Дима правда его любит. И он правда любит Диму в ответ. Дима — тот человек. Резко возникает непреодолимое желание прилипнуть к Якубовскому и больше никогда его не отпускать. Первую часть своего плана он исполняет незамедлительно. Всё закончилось хорошо. Они оба наконец сделали правильный выбор. Под его головой размеренно вздымается Димина грудь, его сердце отстукивает в ухо ровным ритмом. Артур снова решается, как вчера, как в первый раз. Поднимает голову, встречается с Диминым ласковым взглядом, а потом на секунду прижимается к его губам своими. Якубовский, в свою очередь, нежно проводя кончиками пальцев по щеке Колесникова, начинает в полной мере осознавать ту ответственность, что ложится на него сейчас: обеспечить Артуру комфорт, позволить освоиться и привыкнуть к новым, нестандартным для него отношениям. Его многому придётся научить, объяснить, возможно, даже показать. Взять ту же основательную подготовку к близости. И Дима, кажется, был готов к этому с того момента, как понял, что влюбился. Он всё это сделает и переживёт вместе с Артуром, как бы сложно это ни было.

***

Привычный созвон с Антоном длится уже второй час. Артур только готовит себе ужин, а Малюгин уже умял целую тарелку чего-то явно вкусного. — После плотного обеда по закону Архимеда... — Антон в трубке шуршит пачкой сигарет. — Архимед это... Бляха, Тура, кто такой Архимед? — Здрасте, тридцать пять лет. Я знаю, что он что-то в геометрии открывал. Подробнее это тебе к Диме. — Какому Диме? Молчание. Колесников внезапно вспоминает, что из-за кучи дел на работе совсем забыл рассказать главные новости другу. Но тот сам всё прекрасно понимает, вспомнив свой недавний визит в Москву и рассказы о неком математике Диме, к которому Артур неровно дышит. — Богда-аныч... Вы там чё, сошлись? — Ага, — даже в таком коротком слове можно услышать вселенских масштабов радость и гордость.