Высшая математика

16 апреля 2021 года, 9:49. Москва, школа №1501

             Дмитрий Станиславович героически пытается донести до народа знания о том, как по специальной нехитрой формуле найти сумму мест в амфитеатре, твердит, что это нужно запомнить как таблицу умножения, ведь именно такая задача будет ждать в мае на государственном экзамене. А Лёхе Лахову как обычно всё до лампочки. Он вообще-то этикетку от циркуля отдирает, он занят! Попутно умудряется мешать девочкам с передней парты, то и дело кидая на их стол ошмётки от бедной бумажки. Успокоить бы его... локтём по печени. Да вот только рукоприкладствовать в школе запрещено. — Лахов, дневник. Профилактический лебедь, — Дмитрий откладывает на стол карточку с однотипными заданиями про количество посадочных мест надоедливого амфитеатра. — Оценки за поведение нельзя ставить, — Алексей невозмутимо продолжает соскабливать с пластикового футляра бумажку. — Выходи к доске, решай задачу, поставлю оценку за знания, — Якубовский берет со стола свой смартфон и звонит по первому номеру, который предлагает телефонная книга. — Буэнос тардес, Артур Богданыч. Снова по тому же вопросу. Уже через две минуты классный руководитель девятого «Б» является в кабинет математики и выжидающе смотрит на Лахова, который с крайней степенью замешательства на лице сверлит взглядом карточку с задачами. Потом переводит взгляд на класс, в поисках кого-то, кто мог бы выручить товарища из столь плачевного положения, но находит только ещё одного бездельника, который, судя по всему, возомнил себя бессмертным и очень нагло сидит с телефоном под партой. — От того, что ты будешь на него смотреть, он не вырастет, Миш, — язвит Колесников. У Миши глаза выползают на лоб, а всё лицо в целом бледнеет. Он поднимает взгляд на учителей, роняет испуганное «извините» и прячет телефон в карман брюк. Дмитрий Станиславович тихо смеётся, что не очень слышно на фоне ржущего класса. — Артур Богданыч, а как responsibility переводится? — находится ещё один смельчак, который на уроке алгебры занят не алгеброй, а, верно, домашним заданием по английскому языку. — Вот если бы ты у меня про je veux vraiment rentrer chez moi* спросил, я б тебе сказал... Дмитрий Станиславович, вы знаете? — в шутку спрашивает историк у коллеги, в голове формулируя предъяву ученикам. — Non ne ho idea**, — усмехается Якубовский и забирает у Лёши карточку, выписывает на доску данные в задаче значения под определёнными буквами, которые в формуле что-то значат. Артур несколько секунд смотрит на этот ад гуманитария и возвращается взглядом к классу. — Дисциплины нет. Надо родительское собрание опять проводить, чтоб вас хотя бы родаки усмирить попробовали. А маме Лахова я позвоню прямо сейчас, пускай приезжает, будем разбираться. Ну в самом деле, апрель месяц, экзамены на носу. — Вот-вот, — поддакивает Дима, выписывая ответ к уже решённой задаче. — Спасибо, Артур Богданыч. Когда будет с кем поговорить, вы позвоните, я ещё самостоятельные Лёшины возьму. Точнее пустые листы с фамилией. — Хорошо. Всё, учитесь, — историк выходит за дверь кабинета. Стоит ли говорить, что всем — классу Артура, другим ученикам, прочим учителям и некоторым родителям — вмиг становится интересно, как это вышло, что Дмитрий Станиславович, чудаковатый какой-то тип, который только и умеет, что смотреть испепеляющим взглядом, хладнокровно доводить до истерик и периодически повышать голос, вдруг стал таким относительно добрым, улыбчивым и больше шутит, чем устраивает мстительные самостоятельные работы? Думаю, нет. Мужчины, естественно, кое-как пытаются скрывать свои отношения, но, откровенно говоря, получается это плохо. Чего стоит ситуация, когда Артур явился в школу в рубашке, которую все созерцали на Диме в течение всей прошлой недели. От взглядов догадливых учеников, а особенно девочек-яойщиц, не ускользает то, как учителя смотрят друг на друга, будь то разбирательство на уроке, простая пятиминутная переменка или большой перерыв на столовую. Даже поварихи, кстати, замечают изменения: каждый день после четвёртого урока или в среду на пятом уроке, когда у обоих в расписании «окна», историк и математик покупают в буфете перекусить и забегают на саму кухню за стаканами с кипятком под кофе, после чего занимают места за столиком в самом углу столовки у окна и беседуют на свои темы, периодически пугая поварих резкими приступами смеха. Екатерина Васильевна, совершенно потерявшая надежду на сближение с историком, постоянно косит на них взгляд. Но больше всех во взаимоотношениях молодых преподавателей заинтересовывается Светлана Георгиевна, завуч и учитель музыки, седоватая почти-бабка, в свои-то сорок семь, которую недолюбливает вся школа из-за её крысиного характера. Эта женщина умеет только унижать учеников, орать на полшколы, ябедничать на всех директору, принося по стопке докладных и много других гадостей. Полезного — ничего. После частого созерцания Артура Богданыча рядом с Дмитрием Станиславовичем, у Светланы начинают чесаться руки узнать, не связывает ли этих двоих постель. — Кариш, — женщина, стоя на дежурстве по коридору, ловит за руку свою дочь, идущую куда-то без определённой цели, как это обычно бывает на переменках. — Подойди-ка сюда, у меня для тебя задание. Мимо проходят Артур и Дима, мило беседуя о чем-то своём и смеясь. Светлана Георгиевна и её дочь провожают их взглядом: Светлана изучающим, а Карина — непонимающим. — Значит так. Мне нужно, чтобы ты нарыла максимум доказательств того, что эти двое, — завуч кивает подбородком вслед математику и историку, — педики. Поняла меня? — С чего ты взяла, что они... вместе? — А ты видишь, как этот... крашеный резко повеселел? Улыбается ходит, да ещё и с кем ходит! Всё ж кристально ясно! Просто нужен компромат, — объясняет Светлана Георгиевна, делая голос тише к концу фразы. Дочь косится на мать. — Если мы их уволим, я дам тебе денег. — Сколько? — такой расклад Карине нравится явно больше. — Пять тыщ. — К концу дня компромата будет выше крыши, — заверяет маму девочка, доставая телефон, наверняка для того, чтобы разболтать всем подружкам о том, какой лёгкий способ заработка подкинула ей жизнь. Карина спускается на первый этаж в холл, туда, где узаконилось место для стенда с самой важной информацией о жизни школы и расписанием уроков. Именно последнее ей и нужно, так как запоминать порядок уроков ей, по её словам, не усралось. — Третий урок, одиннадцатый «В», — тихо бубнит ученица, бегая взглядом по таблице. — Геометрия, Якубовский Д.С. В заднице у Ковалёвой загорается пионерский костёр. Она заранее открывает в телефоне мессенджер, чтобы при надобности сразу доложить обо всех наблюдениях завучу. По времени на дисплее понятно, что лучше прямо сейчас выдвигаться в сторону кабинета математики — вот-вот должен раздаться удручающий треск школьного звонка.

16 апреля 2021 года, 10:50. Москва, школа №1501

      Нацепив на нос очки, которые нужны ему во время работы с журналом или при проверке тетрадей, Дима с явным отвращением заполняет список учеников на очередном листе запретной книги, увидев содержание которой некоторые учащиеся могут прийти в ужас от своей успеваемости. Класс в это время занят решением заданий, которые Якубовский и проверять не собирается, лишь бы посидели молча. Заняты все, но не Карина. Она со своей четвёртой парты дальнего ряда взглядом хищника наблюдает за математиком, желая одного — дождаться очередного его прокола, которым можно будет похвастаться матери и получить за это похвалу. Экран телефона Димы загорается. На дисплее видно уведомление из мессенджера, сообщение от Артура, фотография. Дима прикладывает палец к сканеру отпечатка внизу экрана и переходит по уведомлению. Мессенджер прогружает изображение непристойного характера. Якубовский в ту же секунду резким движением снимает очки, чтобы не дай бог никто не увидел в линзах отражение экрана, и несколькими движениями убавляет яркость на телефоне.

— Ты чё... — печатает он в ответ, на что получает смайлик, выражающий, судя по всему, удовлетворение.

— Мстя) Оно и понятно: однажды Дима провернул то же самое, скинул Колесникову снимок с интересным содержанием. В шутку или в надежде на то, что гайки на рабочем столе в его кабинете немного расшатаются — он сам тогда не понял. Ну, скинул он эту фотографию. А кто ж знал, что в этот момент историк объяснял шестому «А» тему, которая будет в контрольной… Месть со стороны Артура была ожидаема. Карина, всё это время не сводившая с преподавателя взгляд, победно ухмыляется. Маме эта новость особо не поможет, потому что нужны весомые доказательства, а вот подружке из параллели рассказать уже можно, и ученица не медлит с этим ни секунды. — Ковалёва, телефон убери, — у Димы уже глаз намётан на мгновенное выслеживание мобильных устройств в руках учеников. Карина без возражений прячет смартфон в карман и переводит взгляд в карточку с заданиями, немного прифигевая от их внезапной сложности.

16 апреля 2021 года, 14:23. Москва, школа №1501

      Как бы сильно ни хотелось собрать компромата в таких количествах, коими не может похвастаться даже ФСБ, дуэт преподавателей, который девочки-яойщицы уже окрестили «димурами» от соединения имён Дима и Артур, никак не хочет прокалываться на глазах у корыстной одиннадцатиклассницы так, чтобы она успела заснять это на камеру. Только после шестого урока, когда естественная нужда заводит девочку в туалет, она из-за двери «тубзика» слышит приближающиеся голоса её целей. Настроение взлетает вверх с небывалой скоростью. Карина пристраивается поудобнее, чтобы видеть происходящее в коридоре через маленькое отверстие в двери, историю происхождения которого она за одиннадцать лет учёбы так и не выяснила. — А ты где машину припарковал-то, что я утром её не увидел? — говорит Артур Богданыч. Преподаватели останавливаются буквально в нескольких метрах от женского туалета, на стыке поворота в коридор и лестниц. Ковалёва вся обращается в слух, даже дышать перестаёт. Тихонько вытягивает из кармана мобильник и включает камеру, поднося объектив к пробоине, готовясь в любой момент нажать кнопку затвора и получить неопровержимое доказательство отношений историка и математика, да ещё и пять тысяч рублей на свой банковский счёт. — На СТО я припарковал, ещё вчера вечером. Я на метро сегодня приехал, — усмехается Дмитрий Станиславыч. — Я ж говорил тебе, что Мерина на техосмотр ставлю, забыл? — Как-то из головы вылетело, — Колесников неловко чешет бороду, которую он полностью не сбривает уже давно, потому что с ней он выглядит на свои тридцать три года, тогда как без неё больше, чем на двадцать пять не потянет. — Потому что не спишь нифига, вон мешки какие, — Якубовский скрещивает руки на груди. Бывают у него такие приступы словесной заботливости, если они вне дома. — Ну сегодня пораньше лечь значит надо. А ты чё с утра не написал? Я бы на своей за тобой заехал. — Тебе ж ко второму сегодня, — математик уже знает наизусть количество уроков Артура в каждый из шести учебных дней. — Я думал, что ты не будешь приезжать просто. — Я всегда к первому приезжаю, даже если у меня только с третьего, — историк оглядывается по сторонам на предмет опаздывающих на урок учеников, которые могли бы стать случайными свидетелями деяния, которое в России обществом не принимается. — Сегодня тогда на моей? — Дима кивает с довольной ухмылкой. — И сразу ко мне. У Карины мозг вскипает и растекается в считанные секунды. Понимая, что просто так эта милая беседа точно не закончится, она сосредотачивается на кнопке затвора. Ещё раз осмотревшись и даже не подозревая о направленной на них камере, Артур на несколько секунд припадает к Диминым губам и, получив ответ, отрывается. С заговорщицкой улыбкой отходит спиной вперёд, ощущая целый рой несуществующих бабочек в хитросплетениях внутренних органов. — После урока в холле меня подожди, — говорит Колесников, прежде чем развернуться и спуститься вниз по лестнице. — Ага, — отвечает Дима чисто формально и с довольной лыбой, после чего скрывается в коридоре. Ковалёва нажимает на уменьшенное изображение в нижнем левом углу. Когда фотография прогружается, девочке приходится зажать рот рукой, чтобы не взвизгнуть от радости на всю школу: на фотографии запечатлелся самый идеальный момент, который только мог запечатлеться. Ученица молниеносно отправляет снимок маме и выбегает из туалета. Теперь можно с чистой совестью ехать домой, смотреть сериалы — уроки Карина уже года два как не делает. Светлана Георгиевна тем временем, безмерно обрадованная компроматом, уже несётся из учительской в кабинет директора, перед этим выглянув в окно, чтобы увидеть во дворе чёрный Лексус, а соответственно и удостовериться в нахождении Владимира Петровича в школе. По бетонному полу часто цокают каблуки. Ковалёва-старшая крепко сжимает в руке свой смартфон. До нужного кабинета считанные метры, и из-за двери показывается физиономия директора. — Владимир Петрович! Владимир Петрович! — обозначает своё присутствие завуч. — Что такое? Я тороплюсь, Светлана Георгиевна, — отзывается глава школы. — Колесников и Якубовский у нас, оказывается, гомосеки! — восклицает Светлана Георгиевна и включает экран телефона. — Полюбуйтесь вот! Доказательства! Владимир Петрович в недоумении хлопает глазами на предоставленную фотографию, не веря в то, что такое вообще может быть. В его школе? Учителя-геи? Да и тем более кто! Эти — точно не похожи. Казалось бы, что ещё в столь необыкновенной ситуации может пойти не так, куда ещё хуже? Есть куда: у Дмитрия уроки проходят в кабинете, который расположен совсем рядом с кабинетом директора, и сейчас звонок, самый приятный за день, заставил его выйти из помещения в коридор и сразу наткнуться на новоявленных неприятелей. — Дмитрий Станиславыч, подойдите, пожалуйста, — говорит Владимир Петрович, и тон его ничего хорошего не предвещает. Выпрямив спину и состроив самый холодный взгляд, Якубовский подходит к директору и завучу. — Это что? — Владимир Петрович поворачивает экран телефона с фотографией к математику. Дима смотрит несколько секунд на снимок, потом переводит взгляд на Светлану Георгиевну, и у него дёргается глаз. Сохраняя на лице выражение безразличия, он хрустит пальцами и достаёт свой телефон. Набирает Артура и чуть отходит, ни на секунду не сводя глаз с явно заинтересованной назревающим скандалом Светланы и всё ещё недоумевающего Владимира. — Арт, тут вопросик один обкашлять надо, поднимись-ка на третий к кабинету директора, — говорит Якубовский в трубку, на что получает чуть испуганное «ща» и три коротких гудка. Через минуту Колесников уже на нужном этаже, смотрит на собравшихся и презрительно кривится. — Что тут происходит? И к историку поворачивается всё то же изображение, на котором чётко видно, как он целует математика в губы. Артур переводит, скажем прямо, охеревший взгляд на Диму, но тот лишь раздражённо пожимает плечами, кивая головой на завуча, что едва может удержать в себе улыбку и глядит во все глаза на происходящее, ожидая директорского «вы уволены», обращённого к «позорным гомикам». Но, судя по всему, здесь и сейчас её желание не исполнится: — Так, товарищи. Я крайне удивлён тем, что я увидел! Но сейчас я очень спешу, поэтому наше небольшое, так скажем, заседание суда пройдёт в понедельник в девять часов утра. Там и решим, что с вами делать. Завтра в школе меня не будет, — произносит директор, поправляет на своих плечах серый пиджак. — Всего доброго! Поговорите пока со Светланой Георгиевной. Владимир Петрович удаляется так быстро, как может. Зная характер Ковалёвой-старшей, он не хочет присутствовать на дальнейшем диалоге. Диалог, конечно, долгим быть не обещает: завуч не в духе философствовать на тему того, как отвратительно спать с мужчиной, и вообще чему вы научите детей, грязные пидорасы. Она решает подвести итог этой стычки короткой угрозой: — Вы вылетите отсюда. Со справками о профнепригодности, — угрожающе растопыривается Светлана Георгиевна, мерзко улыбается, демонстрируя неухоженного вида зубы, и с видом победителя уходит прочь. Артура пробирает мелкая дрожь. Он вдыхает полную грудь воздуха и задерживает дыхание, как будто в набранном кислороде ищет объяснение произошедшему. Дима засовывает руки в карманы брюк, нахмуривает брови, да и в целом как-то ссутуливается. — Поехали, — находит в себе силы заговорить Якубовский и сдвигается с места на негнущихся ногах. Вся дорога до дома Колесникова проходит в напряжённом молчании. Даже в машине ничего не играет в пути − ни музыка, ни радио; водитель и пассажир смиренно слушают рычание мотора Бэхи и гудки особенно нетерпеливых участников дорожного движения. Двор дома кажется серее, чем обычно. Детская площадка перед подъездом никогда особой яркостью и волнами позитива не отличалась, а сейчас вообще мрак. У Димы стремительно заканчиваются силы молчать, но он терпит до тех пор, пока они оба не оказываются на кухне и Артур не ставит разогреваться еду. Якубовский шумно втягивает носом воздух и издаёт какой-то нечеловеческий свирепый звук. — Вот тварь, блять! Удавлю нахер, гадину! — математик сжимает ладони в кулаки. Нельзя ничего ломать, не его квартира, и, по сути, даже не Колесникова. Съёмная, и хозяйка вряд ли будет в восторге от разнесённой кухни. — Спокойно, — Артур неоднократно видел внезапные вспышки беспричинной агрессии у Димы, а о том, как он поведёт себя, когда его непосредственно разозлили, остаётся только догадываться. Трупы, пусть и плохих людей, им не нужны. Говорит «спокойно», а сам готов начать орать, рвать, метать, убивать и иже с ними. Просто он, так уж вышло, более устойчив к стрессовым ситуациям, хотя казалось, что этот дар должен был достаться Якубовскому, с его-то стажем в сокрытии эмоций. — Вот не сидится ж ей, а! Да чтоб она, сука, хуями подавилась! — Дим, спокойно! — Колесников хватает его за руку и затягивает в мягкие объятия в надежде немного успокоить. Осторожно поглаживает ладонью по спине. Несколько мучительно долгих минут историк смотрит в стену с побитой и прогнившей зелёной плиткой, перебирает в голове все варианты решения проблемы. В тот момент, когда он находится в шаге от полного отчаяния и смирения с увольнением, перед глазами кадрами проносятся события года эдак две тысячи шестого. Середина лета 2006 года, Смоленская подворотня. Артуру не совсем комфортно в этом мрачном местечке. Ладно, очень некомфортно. Обстановка весьма удручающая: облупившиеся стены, с которых поотваливалось процентов шестьдесят штукатурки. Когда-то казалось, что она жёлтого цвета, но сейчас, при свете одного инвалидно моргающего фонаря, это какой-то гнетуще-гнойный. Колесников разглядывает незамысловатые рисунки на стене противоположного дома, нервно переминается с ноги на ногу, придерживая рукой в кармане пакетик с запрещённым порошком. За спиной слышится протяжный устрашающий скрежет дверных петель. Артур оборачивается и сначала даже пугается, и, слава богу, не дёргается. Перед ним вырисовывается женщина, на вид лет тридцати, с видом весьма помятым. Оно и ясно — на хмуром сидит, иначе Артура бы здесь не было. Пожимая вколдышмоненной мадам руку для передачи пакетика, Колесников успевает немного детальнее рассмотреть её внешность. Редкие русые волосы почти до плеч, осунувшееся бледное лицо, страшнючие синяки под глазами и мешки, такие, что можно с полей картоху вывозить. Светло-карие глаза смотрят куда-то в пространство, но никак не на Артура. Из-за приоткрытого окна первого этажа доносится детский плач, и женщина ретируется обратно в грязный подъезд, быстро передав Колесникову деньги за вещества. — Дим? — М? — отзывается Якубовский, пустым взглядом рассматривая деревья за окном. — Светка ж тоже со СмолГУ? — Вроде бы. А что? — Я вспомнил, кто у меня лично принимал партию, когда я на учёбу копил. — Да ну нахуй, — Дима понимает, к чему клонит Колесников. Не верит своим ушам. — Вот прям вспышка перед глазами, — Артур чуть отстраняется, смотрит Якубовскому в глаза и в тот же момент его ещё раз бьёт арматурой покадровых воспоминаний. — Бля-яха, а мне ж потом рассказывали… что выпускница СмолГУ году так в девяносто седьмом в наркологичку загремела, как хорошо диплом отпраздновали. Возможно я притянул за уши, но Смоленск на самом деле очень маленький. Вдруг она? — И что ты предлагаешь? — Давай справку о приводе в наркологичке запросим? Бывших наркоманов же не бывает, вдруг она опять на иглу подсядет? — В Смоленск ехать что-ли? — самую малость поспокойнее говорит математик, утыкаясь лбом в плечо Артура. Он, честно, уже и на Смоленск согласен. — Нам её так не отдадут, справку эту. — Значит мы её там купим. Потратимся, но зато с работы не вылетим. На кастрюле подпрыгивает крышка, оповещая о том, что скоро мужчины будут иметь возможность нормально поесть, не кусочничая всякими сомнительными пирожками из столовой на перемене. Следом щёлкает кнопка на электрическом чайнике. Дима с неохотой выпутывается из тёплых объятий и грустно смотрит на Артура. — Думаешь, стоит пытаться? — Можно и попробовать. Только если ехать, то уже завтра рано утром, — говорит Колесников, выставляя на стол тарелки. — Договоримся с кем-нибудь, чтоб заменили уроки, всё равно у нас завтра по три окна. — Ой что-то мне подсказывает, что бенз в пизду прокатаем просто и всё. — Так чё мы, едем или миримся с увольнением? Дима стискивает зубы. Нет, слишком много у него связано с этой школой, чтобы так просто опустить руки и сдаться в первый же день. — Поедем. — Всё получится, — говорит Артур с вымученной улыбкой, пытаясь успокоить ещё и себя самого. — Безвыходных ситуаций же не бывает, правильно?