Высшая математика

17 апреля 2021, 06:13. Москва, ул. Яблочкова, дом 23к2

      Как бы усердно Дима ни пытался уснуть — не вышло. Сейчас он встречает утро красными глазами, выливая остатки вина, найденного Артуром в холодильнике ещё в полночь, в бокал, всё до последней капельки. Пустая бутылка опускается на стол слишком громко, и историк, сон которого всегда был очень чутким, просыпается. — Ты чего не спишь? — хриплым спросонья голосом спрашивает Колесников, чуть приподняв голову от мятой подушки, и щурится от света лампы, светящей с рабочего стола. Дима рваными дёргаными движениями оборачивается на него, буквально на секунду, потом отворачивается, выдыхает медленно, стараясь справиться с тяжестью на душе, смотрит в красноту жидкости в бокале. — Уснёшь тут... Историк садится в кровати и протирает глаза. Тянется через спинку к тумбочке, где лежат сигареты, и закуривает. — Придумал хоть чего? — спрашивает историк сквозь зажатую в зубах папиросу, переставляет пепельницу с той же тумбы на край кровати. Якубовский снова поворачивает на него голову. Выглядит математик как нежилец: бледный, с синяками под глазами, ставшими ещё заметнее, хотя, казалось, куда ещё больше. Отрицательно мотает головой. — Я вообще ненавижу всю эту тему с наркотиками, — начинает рассуждать Дима. — Я по себе знаю, что это такое. Пробовал в студенческие годы, раза три всего. У меня просто в голове не укладывается, что у завуча может быть такое грязное пятно в прошлом. Это же не просто побаловаться и забыть, у неё, получается, была зависимость. Нет, я всё, у меня пухнет голова. У меня зачесались руки её сдать. Не то, чтобы я дохера за справедливость, и не то, чтобы я безгрешен, но... — Она и как человек не очень, только и может, что ядом плеваться на всех подряд и ямы рыть. Позволю себе похвалиться: я просто запрятал себе свою обиду на мир поглубже и стараюсь направить детей в противоположную от граблей сторону. А эта мымра... — И не говори ты. Я её ещё школьником застал, и тогда она была адекватнее, мне кажется. — Отхуесосили человека за глаза, — усмехается Колесников. — А она нас сдала. Так что... — Ну, а что в итоге мы делаем? — Только если в Смоленск ехать. Давай я, может, контакты клиники поищу… — Дим, стой, — Артур перехватывает руку математика, в которой тот держит телефон. — Шесть утра, в самом деле. Давай ты тоже вздремнёшь, днём начнём разбираться, позвоним. Якубовский смиренно вздыхает, разрешает Колесникову забрать из его рук смартфон и переложить устройство на тумбочку. Ждёт, пока историк затушит сигарету и уберёт пепельницу. Ложится рядом с Артуром, одну руку засунув под подушку, закрывает глаза. От недостатка сна и выпитого алкоголя, коего хоть и было немного, кружится голова. Какое-то время поворочавшись и найдя положение, в котором не возникает желания пойти прочищать желудок, Дима начинает засыпать. Подозревая, как ему плохо, Колесников аккуратно приобнимает его, стараясь не давить рукой, чтобы не спровоцировать ухудшение состояния. — По сути... Светка же сто пудово не просто так на работу попала. Возможно, взятка психиатру, потому что без справки на работу бы не взяли, сам знаешь, а своими силами она бы комиссию эту не прошла, с приводом-то в наркологичку. И если Петрович не знает, что справка у неё поддельная, то с бумажкой о том самом приводе она из школы торпедой вылетит: вот воплощение твоей идеи её сдать, — монотонно, будто пытаясь успокоить, говорит Артур Диме на ухо. — И всё будет хорошо. Через час Якубовский просыпается, с трудом открывает глаза и чувствует себя мягко говоря... говном. Для Артура же открывается новая информация: тяжёлые стрессовые ситуации в физическом плане Дима переносит отвратительно. Якубовский вылезает из-под руки Колесникова и, шатаясь, как тонкая берёза на ветру, идёт в ванную. По пути собирает плечами все стены, а в пункте назначения пугается своего отражения в зеркале. Растрёпанный, бледный как смерть, с пустым взглядом — такое состояние его отец называет «выживший выкидыш». На попытку поесть организм выражает протест в виде приступа тошноты. Дима, смирившись с плохим самочувствием, облокачивается на стену спиной и закрывает глаза. — Давай, короче, Антону звонить, — говорит Артур, отходя от раковины после мытья посуды. — Уж у него-то будут такие знакомые… После ряда напрягающих и мучительно долгих гнусавых гудков Малюгин соизваливает ответить на звонок. Артур ставит вызов на громкую связь. — Да? — Бонжур, мон ами, — Колесников садится на стул и опирается локтями на колени. — Тут дело такое, важное очень, на разрул любые бабки. — Епа мать, семь утра... Что случилось? — Мне бы справочку в наркологичке взять, у тебя знакомых нет? — А ты когда успел-то, ёпт? — Не, я чист. Тётка одна с моей работы пытается выкинуть нас с Димой из школы. Я знаю, что у неё привод, мне нужна об этом справка. — А-а... Ну, сейчас я тебе в WhatsApp'е номер Ваньки скину. — Ваньки это который? — Ваньки Ампулы, который на заброшке тогда какую-то хрень с жижей нашёл и сразу в рот потянул. — Всё, понял тебя. Кидай номер. Согласно угукнув что-то, Антон кладёт трубку, и уже через тридцать секунд на экране появляется всплывающее уведомление. Пока Дима, нахмурив брови, пытается переварить «Ваня Ампула», Артур набирает присланный номер и снова ставит громкую. — Алло? Ванёк, ты? — Да, Артух, я. Какими судьбами? — Мне нужно на одну мадам справочку сделать. Купить, — уточняет историк. В трубке слышится озадаченное сопение. — ФИО, дата рождения, год привода, я попробую. — Ковалёва Светлана Георгиевна. Дата... числа не знаю, но она семьдесят пятого года. Привод в девяносто седьмом и, возможно, в шестом. Диалог прерывается на глухой стук по клавишам. — Есть такая в базе, да. Я сделаю. — Спасибо тебе, Вань. Когда заехать, если что? — Сегодня к двум уже всё готово будет. Ты где щас вообще? — Я в Москву переехал. Шесть лет назад, — Артур срывается на нервный смешок. — Беда, — заключает Ваня. — Расскажешь потом, как так вышло. — Хорошо. Ща, подожди секунду, — говорит Колесников Ампуле и поворачивается к Диме. — Ну чё, поедем сегодня? — Якубовский несколько секунд смотрит на него нечитаемым взглядом, моргает и со вздохом пожимает плечами, изрекая обречённое «ну а что ещё делать». Историк кивает и снова поворачивается к телефону. — Да, мы подъедем. — О бабках не парься, я так оформлю, по старой дружбе. — Бля, ну я так не могу. С меня вискарь, и не отговаривайся. Всё, спасибо, ещё раз, огромное! На телефоне, если что. — Да не вопрос. Давай, покеда. — Всё, отбой. За руль, понятное дело, садится Артур, которого отвратное состояние обошло стороной, только на душе тяжело, как будто целый грузовой состав бетонных блоков выгрузили. Первым делом заезжают в «Красное & Белое». Математик через силу смотрит на алкоголь, но всё же помогает выбрать достойный продукт. По возвращению в машину Артур негромко включает музыку. Теперь им предстоит долгая дорога. Расстояние от Москвы до Смоленска — четыреста с лишним километров, на дорогу уходит около четырёх часов, даже несмотря на довольно маленькую загруженность. Колесников отвлекается только на периодическую регулировку мощности печки и переключение песен, в остальное время неотрывно смотрит на дорогу. Диму же от мелькающих объектов тошнит, поэтому он раз за разом перечитывает название модели на своих кроссовках, изредка включая телефон, чтобы ответить на сообщение Вентилятора. Тот, конечно, ругается на некое безрассудство, но сочувствует и обещает хотя бы у пары классов взять замену. К часу дня они приезжают в город. Пока есть немного времени, Артур по памяти находит Макдональдс, в котором бывал каждые выходные, когда только начинал работать. Дима просто удивляется наличию Макдональдса и ему подобных в таком, казалось, маленьком городе. В коридоре психиатрической клиники их сразу встречает немолодой человек без определённого места жительства в алкогольном делирии, отчаянно рвущийся встать со скамьи и покинуть заведение. К дебоширу спешит тот самый Иван в сопровождении двух санитаров. Деда сначала пытаются утихомирить словесно, но позже врач забивает на эту затею и пускает в ход своих помощников. Справившись с заложником этанола и затолкав его в палату, Иван даёт санитарам команду отдыхать, а сам подходит к Диме и Артуру, неловко улыбаясь в извинение за этот небольшой спектакль. — Совсем бичи разбушевались, — врач чешет переносицу. — Весеннее обострение, — понимающе кивает Артур. — Видимо, потому что это уже не первый контуженый дед за сегодня, — Иван оборачивается на поворот, в который уволокли бомжа. — Что у вас случилось? — Полная феерическая жопа, — бубнит Дима. На Ванино непонимание Колесников выдвигает огромную эпопею о событиях последних шести месяцев. Старается говорить тише, чтобы не привлекать внимания, но на некоторые отрывки фраз всё-таки оборачиваются проходящие мимо доктора. — Весело у вас там, однако, — Ваня чешет затылок. — Но грустно... — Кто в школе работал, тот в цирке не смеётся, — кивает Артур. — Так, вот вам ваша бумажка, — Ваня достаёт из кармана халата справку. — А привода-то... Два! Дима с Артуром не выглядят удивлёнными. — Давай хоть в кабинет куда-то зайдём, мы вискарь отдадим тебе. Ваня вздыхает, понимая, что с Артуровой настырностью без спиртного он не останется точно, поэтому предлагает отдать так, всё равно всем на всех по барабану, пока «никто не ебется и никто не сдох». Историк лезет в рюкзак за обещанной бутылкой виски и приготовленной пятитысячной купюрой. — Ну алкашка ж дорогущая, куда ещё? — возражает Иван. — Бери, мне совесть не позволяет тебе денег не отдать. Там ситуация такая, что вылезти из неё и не потратить денег — сказка какая-то. На этом первая встреча за добрые лет десять заканчивается. Звучат стандартные обещания списываться чаще, приезжать в гости и прощание. Дима начинает чувствовать себя намного лучше, уже не ссутуливается от тошноты и головокружения. Артуру напротив становится чуть хуже, но это можно списать на не самую здоровую пищу и усталость от дороги. А дальше ведь ещё обратный путь... За рулём Колесников начинает забываться, даже пару раз неосознанно разгоняется до ста тридцати-сорока километров в час, хотя прежде никогда не ездил больше ста десяти, а когда однажды Дима на его машине разогнался до ста пятидесяти, историк вжался в сидение, на вопрос «что такое?» отвечая «я не знал, что она может так разогнаться и не рассыпаться». — Сворачивай на обочину, — твёрдо произносит Дима. — А? — Колесников делает музыку тише. — На обочину, говорю, сворачивай! — Якубовский отстёгивает ремень безопасности, и историк решает послушаться. Съезжает на обочину и включает аварийные огни. Машина издаёт характерный звук, похожий на тиканье. — Пересаживайся, — математик выходит из машины и огибает её, подходя к водительской двери. Сам же её открывает, ожидая, когда Артур пересядет на пассажирское сидение. Тому ничего не остаётся, кроме как снова послушать Диму и пересесть. Дальше машину ведёт именно он. Слова не идут, и Артур молча протягивает Якубовскому раскрытую пачку его же сигарет — математик давно не против того, что Колесников иногда берёт у него папиросы, несмотря на то, что «Мальборо», а уж тем более с двумя капсулами, является дорогим удовольствием. Раньше Дима на «NZ», которые курит историк, просто смотреть не мог и предлагал свои, а потом, когда Артур плавно перешёл на кнопочный «Винстон» или, намного реже, «Парламент», предлагал свои сигареты чисто по привычке и не возражал, если историк самостоятельно брал их. Колесников включает со смартфона через aux-провод песню «Звёзды в лужах», которая как-то незаметно стала их с Димой песней. Возможно, это произошло именно в тот момент, когда они решили прогуляться в первом часу ночи до магазина, у каждого в ухе было по одному беспроводному наушнику, и эта песня включилась именно тогда, когда им захотелось взяться за руки. А может в ту же ночь, когда Артур повалил Диму в сугроб, и их хохот слышала половина Тимирязевской? Вполне возможно, что тогда, когда Якубовский сверлил усталым взглядом монитор, где был текст составляемой им контрольной работы, а Колесников принёс ему на компьютерный стол ужин, сел рядом и поддерживал морально, пока на фоне играла нужная композиция. Много ситуаций, но какая именно послужила созданию такой связи — не особенно важно. Минуя другие автомобили, фонарные столбы в чёрно-белую полоску, дорожные знаки, населённые пункты, кафешки, поля и рощи, они возвращаются в Москву. Никуда не заезжая, двигаются сразу к Диме домой.

18 апреля 2021 года, 23:54. Москва, ул. Милашенкова, дом 1

— Давай спать, завтра опять в этот сумасшедший сарай. Пиздюлей получать, — говорит Артур, пытаясь за руку оттащить Диму от ноутбука. — Получать пиздюлей и листок, писать увольнение по собственному, пока нас не сдали в дурдом или ещё куда, — немного грубым тоном отвечает Якубовский, злобно нажимая на «завершение работы». — А вдруг прокатит? — А вдруг нет?

«Дальше действуем по обстоятельствам. Обстоятельства сложатся плохо»

19 апреля 2021 года, 9:01. Москва, школа №1501

      Стены кабинета Владимира Петровича, обклеенные однотонными жёлтыми обоями, ещё никогда так сильно не давили. С одной стороны, засвечиваясь утренним солнцем из-за спины, сидит Светлана и смотрит на всех чуть исподлобья. С другой стороны сидят обвиняемые мужчины. Дима, вкинутый успокоительными таблетками по самое не хочу, да и чего греха таить, стопочкой водки, готов обороняться, спорить и выигрывать, ещё и имея козырь в виде справки, а Артур, с утра вспоминавший свои школьные драки и очень этим вдохновлённый, послал нахер свою обычную сдержанность и теперь сверлит Ковалёву взглядом киллера со стажем: если надо будет — придушит её на месте. Директор решил не открывать вновь ту фотографию, всё равно все знают причину собрания. — Начнём, — Владимир Петрович ёрзает, до конца не определившись со своими действиями. — Уволить! — не давая обвиняемым шанса даже открыть рот, возникает Светлана Георгиевна. — Такие не то, что работать, такие даже жить не должны! Палата психдиспансера по Светке плачет, воет и убивается. Эта ненормальная ещё и корвалола палёного упилась? Иначе её истерику объяснить невозможно. «А что ж с ней будет, когда мы справку покажем?» — читает Артур во взгляде Димы. Кивает. «Взорвётся к херам». Колесников хрустит пальцами, Якубовский формулирует в голове осмысленный аргумент. — Не стоит так категорично, — отвечает завучу директор. — Но в школе, соглашусь, это неприемлемо. За такое увольняют, товарищи, вы в курсе? И если у вас нет весомых аргументов против, то я буду вынужден это сделать, — Петрович старается держаться спокойно. — Конечно никаких у них аргументов! Гнать их в шеи надо! — снова взвинчивается Светлана. — Какой пример вы детям подаёте?! Артур понимает, что если прямо сейчас Дима не предоставит директору ту несчастную справку, то он реально убьёт эту неадекватную выскочку и тогда уж точно вылетит с профнепригодностью. Математик краем глаза видит закипающую ярость на лице историка и вынимает из нагрудного кармана белой рубашки аккуратно сложенную бумажку, разворачивает её и протягивает Владимиру Петровичу. — У нас есть аргументы, — спокойным голосом говорит математик и сцепляет пальцы в замок, выжидающе глядя на главу школы. — Это что? — глупо спрашивает директор, прекрасно видя содержание бумажки, фамилию, имя и отчество завуча, заключение и годы привода, а самое главное учреждение. — Это, Владимир Петрович, Светлана Георгиевна у нас дважды побывала в наркологичке, — подключается Артур. Говорит медленно и вкрадчиво, пытаясь скрыть, как сильно он взвинчен и раздражён — до скрипа зубов и сжатых под столом кулаков. — Как вы думаете, какой повод уволить человека более весомый: за отношения или за причастность к наркотикам? Если она уже дважды вставала на эти грабли, где гарантия, что не будет третьего? Какой пример она будет подавать детям? — Такое было? — обращается Владимир Петрович к Ковалёвой. — Было, но сейчас же я ни к чему такому не причастна! — А давайте-ка сделаем так, Владимир Петрович: в рабочее время никаких таких действий не будет. Мы поняли с первого раза, в стенах школы такого больше не повторится. А насчёт Светланы Георгиевны советую вам подумать. Нужен ли нам полуразрушенный изнутри завуч? — чувствуя, что победа уже на их стороне, и директор готов выгнать с работы Светлану, Дима еле заметно ухмыляется. — К сожалению... — осторожно начинает Петрович. — Раз такое получается, то... Придётся уволиться всем троим. Для вашего же блага, пишите «по собственному». Но в моей школе таких людей не будет. Кабинет погружается в гробовую тишину на две минуты. Глава школы щёлкает кнопкой авторучки, протягивая участникам заседания чистые листы. Поднимает взгляд, смотрит на явно нервных, но ещё держащих себя в руках Артура и Диму и на ошалевшую Светлану. — Хорошо, сделаем так. Этот год вы дорабатываете. Зарплата, премии, так и быть. А потом... Артур Богданыч выпускает свой девятый класс, и сразу после линейки мы с вами прощаемся. — Владимир сверяется с календарём. — В дате заявления ставьте тридцать первое мая. Бумаги будут лежать у меня, с восемнадцатого мая будут считаться принятыми. Пока Светлана устраивает бунт, Артур уже раздражённо пишет заявление. Наклон у почерка разный на каждой строчке, буквы пляшут. Дима осторожно косится то на него, то в его лист и со всей своей неустраняемой аккуратностью копирует написанное, заменяя только фамилию и инициалы. Колесников едва не швыряет ручку, дописав всё нужное, рвано вздыхает, нервно дёргая ногой. — Владимир Петрович, что за бред? Давайте всё решим цивилизованно? — Светлана лезет в сумку за кошельком. — А ведь она сюда так и попала, Владимир Петрович, — снова подаёт голос Колесников. — Ей бы с приводом справку о пригодности не дали, она её купила. Более чем уверен. Он бы и дальше продолжил возмущаться и давить, но Якубовский легонько стукает его по руке локтём, призывая угомониться. Артур затихает и насупливается. — Вот заявления, — Дима пододвигает бумажки директору. Действие успокоительных таблеток понемногу отходит, руки начинают трястись. — Мы можем идти? — Да. На работу сегодня не выходите, вам поставили замену. Езжайте домой, — с плохо скрываемым обалдеванием от всей ситуации говорит директор и прочищает горло. Принимается пристально смотреть на Светлану Георгиевну, которая за всё это время так и не взялась за заявление. — До свидания, Владимир Петрович, — кивает Якубовский, подходит к двери и останавливается, чтобы подождать Колесникова. — До свидания, — бросает Артур и двигается к выходу как можно быстрее. От всего этого диалога его начинает подташнивать. На улице историк с силой хлопает дверью своей машины, садясь за руль, и заставляет Диму ошарашенно округлить глаза — Колесников всегда относился к своей машине бережно, с особым трепетом, поэтому то, что он так безразлично пнул эту несчастную дверцу, говорит о том, что лучше с ним не заговаривать ближайшие пару часов.

19 апреля 2021 года, 12:09. Москва, ул. Милашенкова, дом 1

      За окном пасмурно. На душе примерно так же. Всю дорогу от работы до дома они молчали. Приехав к Диме, перекинулись парой дежурных фраз. Сейчас голод привёл их обоих на кухню. Якубовский зажигает конфорку на плите и ставит кастрюлю с водой. Артур открывает холодильник, где ещё есть пиво. Якубовский неуверенно стучит пальцами по столешнице и всё же решает заговорить. — И что делать? — Что делать... Муравью хуй приделать! Ёбнулся? Что тут, блять, сделаешь?! Дима сразу закрывает рот и с крайним непониманием смотрит Артуру в глаза. Колесников замирает. Такие взгляды он видел у отличников, когда они получали двойку. Только у Якубовского ещё грустнее. Историку вмиг становится совестно. Он делает шаг вперёд и сгребает Диму в охапку, целует в висок. — Прости... Сорвался. Осторожно берёт его лицо в свои ладони и заглядывает в глаза. Дима смотрит на него так, что Артуру понятно сразу: он не отпустит его. Даже такой инцидент не помешает им быть вместе. Может, перейдут в другую школу, но впредь будут осторожнее. Колесников размышляет, не отводя взгляда от Диминых глаз, а те слезятся. — Я тебя люблю, — голос дрожит. — Я тоже тебя люблю, Дим. — Может быть, оно и к лучшему? — Не знаю. Честно. Не знаю...