Высшая математика

      Стыдно, что только тогда, когда их вот-вот должны были выкинуть из этой школы, появилась лояльность к ученикам. Артур ещё понятно, он и до этого подправлял ответы в тестах учеников, а потом перестал повышать голос. А Дима не только прекратил срываться на классы, но ещё и двойки не ставил, где надо подрисовывал оценки, и если кому-то непонятно, то звучало не стандартное «слушать надо было», а повторное и более подробное объяснение. Даже домашнее задание на выходные не давал, оправдывая это тем, что в воскресенье надо отдыхать. Учеников это хоть и бесконечно радовало, но очень грустный вид преподавателей напрягал. Светлана Георгиевна, как выяснилось, поставила такое число, чтобы официально уволиться уже через две недели. Что с ней сейчас — никому не известно. Может, снова в момент взялась за запрещённые вещества, может, пьёт, а может устроилась в новую школу и теперь портит нервы людям в другом учебном заведении.

25 мая 2021 года, 10:16. Москва, школа 1501

      В кабинете перед выпускниками девятого «Б» класса, которым осталось лишь сдать экзамены, стоят два их преподавателя, истории и математики. Коллектив крайне озадачен тем, что Дмитрий Станиславович присутствует на классном часу. Дети переговариваются между собой, выдвигая варианты такого развития событий. Никогда прежде за годы работы в этой школе стены так не давили, взгляды так не напрягали. Дима складывает руки на груди и привлекает к себе внимание демонстративным кашлем. Ученики разом затихают, и теперь двадцать восемь пар глаз заинтересованно смотрят на учителей. Артур боязливо вжимает шею в плечи. Смотрит в пол, прокашливается и наконец поднимает взгляд на своих подопечных. — У меня для вас важная новость. Не самая приятная, — голос предательски срывается на середине предложения. Секунд десять молчания. — Со следующего года у вас меняются преподаватели истории и обществознания, а также математики и физики. — Вы не будете у нас вести? — грустно переспрашивает ученик с фамилией Малолетнев. — Не будем, — подтверждает Колесников. — Вы увольняетесь? И вы, и Дмитрий Станиславович, что ли? — встревоженно уточняет староста. — Можно и так сказать, — Артур чувствует, как ему становится тяжело держаться на ногах. Он садится за стол, подпирает подбородок рукой и смотрит куда-то в пустоту. — Не мы сами увольняемся, — уточняет Дима. Понимает, что ещё немного, и он сорвётся. Переводит взгляд на окно. — Нас увольняют. Воцаряется мёртвая тишина. Слышно только как на улице от дуновения ветра шелестят листья на берёзах и галдят другие дети. — Из-за чего? — тихо спрашивает Лахов. Лёша Лахов за последние несколько месяцев кардинально изменил своё отношение к этим двум преподавателям. К обоим он ходил на репетиторство, вполне неплохо сдал экзамен по обществознанию, и даже намылился в десятый класс, а тут такая удручающая новость. — Долгая история, — Артур смотрит на Диму, сомневаясь, стоит ли говорить что-то. Якубовский пожимает плечами. — У нас много времени, — подключается Вадим Ровенко, отличник. — Так, ладно, — историк вздыхает, сцепляет пальцы в замок. — Я думаю, вы уже достаточно взрослые и умные, чтобы адекватно воспринять то, что я сейчас скажу и не разбалтывать это всем подряд. К тому же, по сути, я больше не ваш преподаватель. Класс затихает в ожидании. Колесников продолжает размышлять над правильностью своего решения признаться. Сразу двадцать восемь, за ними ещё столько же, а потом что, всероссийская известность? — Для начала, я вот что вам скажу, — первым заговаривает Дима. — Должен же я вас хоть чему-то действительно нужному научить. Так вот, запомните: никогда не осуждайте людей за то, что не вредит обществу. Не осуждайте за внешний вид, не осуждайте за особенности, не осуждайте за увлечения, да ни за что не осуждайте. Если человек не такой, как вы, это не значит, что он плохой. У Пола Смита с параличом — картины на печатной машинке. Гоголь шизофреник. Кутузов гей. Резкий, конечно, переход от паралича к болезням и ориентации, но как факт. Люди, не похожие на других чем либо — тоже люди, а многие и знамениты, важны. Никто из двадцати восьми человек не смеет издать и звука. — Я так понял, можно уже сказать, да? — уточняет Дима у Артура, чуть наклонившись к нему и положив руку ему на плечо. Колесников коротко кивает и опускает взгляд в стол. Он не хочет видеть реакцию класса на то, что будет сказано дальше. — Опять же, как вам уже сказал Артур Богданыч, вы достаточно умные люди, чтобы никому больше это не рассказывать, — на слове «никому» Дима делает акцент, а остальное договаривает более низким голосом, растягивая слова. Окидывает класс взглядом. — Нас уволили за то, что мы в отношениях. Издав звук, выражающий что-то по типу «вот так оно бывает», и кивнув, Якубовский убирает со спины Артура ладонь и садится на второй стул у учительского стола, скрещивая руки на груди, надеясь таким образом защититься от вопросов, которыми могут засыпать ученики. Но никаких каверзных вопросов не следует, только негодование. — А что в этом плохого-то? — тихо спрашивает Головацкий. — Вот так вот, Миш, в нашей стране за то, что ты любишь, тебя могут в лучшем случае уволить. Посадить. А в худшем — грохнуть где-нибудь в подворотне, — Артур грустно усмехается. — У меня брат гей. И что? Он сейчас нормально работает, — возражает Деменкова. — Воля случая, — отвечает Дима. — Я осознал себя как гея в шестнадцать лет. Нормально отучился, закончил универ, восемь лет работал. Об ориентации знали три человека, которые нормально к этому относятся и вот... Артур Богданыч, с недавних пор. Стоило информации дойти до первых неадекватно-гомофобных ушей — финита ля комедия. — Это же несправедливо! — подключается Куровской. — Вы же хорошие преподаватели, у вас там статистика какая-то. И люди вы хорошие. — Спасибо, конечно, но вот, как видишь. В первую очередь смотрят на то, с кем ты спишь, а не на то, какой ты человек или работник, — пять секунд понимающего молчания. — В общем... Если так есть, значит, так надо. Не буду вас задерживать. Технику безопасности размусоливать не будем. Готовьтесь последние дни к экзаменам. Только не откладывайте и ночами не сидите. И не волнуйтесь, главное! Чтобы не сдать ОГЭ, я не знаю, каким надо быть пнём. А вы у меня умные. Всё у вас получится. — Если по математике что-то не будете понимать в тренировочных вариантах, просто напишите мне, фотку отправьте, я объясню, — добавляет Якубовский. — А у вас ещё репетиторство есть? — спрашивает Ровенко. — Да, есть. До тридцать первого числа в школе, после — на дому. Можно в целом на дому. Напишешь, опять же, скажу адрес. — Так, давайте, закругляемся, ребят. Всем удачи на экзаменах и хорошего лета, — Артур слабо улыбается и снова смотрит в пол, пока ученики закидывают блокноты и ручки в рюкзаки, прощаются и гурьбой выходят из кабинета. Как только дверь закрывается за последним вышедшим ребёнком, Дима утыкается лбом в плечо Артура, устало вздыхая. Колесников поворачивается к нему, поднимает его лицо за подбородок и ласково целует в губы. В стенах этой школы — последний раз.

25 мая 2021 года, 15:22. Чат «скоро в шарагу».

Алексей Лахов — народ, может сделаем что-нибудь? Саня Куровской — В плане? Алексей Лахов — чтобы этих двоих не увольняли Саня Куровской — И что ты собрался тут делать? Фёдор Дёмин — Ниче уже и не сделаешь Елизавета Антонова — если бы мы что-то могли сделать то я всеми руками за, а так — какой смысл Максим Смирнов в ответ Фёдору Дёмину — А не чего и не надо делать Максим Смирнов — Пускай валят куда хотят Михаил Головацкий — ты че блять псина смердящая Анастасия Деменкова в ответ Михаилу Головацкому — Станиславович щас в гроб лёг и перевернулся Михаил Головацкий — ахахах Анастасия Деменкова — Тебя бесполезно учить не хуесосить людей)))) Алексей Лахов — так будем делать что? Максим Смирнов — А ты че впрягся — Четыре года их обоих сам хуесосил а тут сразу заволновался Вадим Ровенко — Я за Лёшу — Кто тоже?       Двадцать человек тут же отправили плюсы. Остальные восемь промолчали, поэтому неизвестно, против или просто игнорируют. Вадим Ровенко — Мы сами ничего не сделаем, нужен кто-то из влиятельных учителей, который точно вступится хотя бы за одного из них Мирослава Галкина — Я точно знаю что Дмитрий Станиславович дружит с Виктором Павловичем Алексей Лахов — кто напишет? Мария Корнеева — Давайте я — Я староста

25 мая 2021 года, 15:34. Чат с Виктором Вешняковым.

Мария Корнеева — Добрый вечер, Виктор Павлович! — Вы наверное слышали, что увольняют Дмитрия Станиславовича и Артура Богдановича. Это можно успеть предотвратить? Виктор Вешняков — Добрый вечер — Не слышал. Неожиданно — Дай мне пять минут, надо кое-куда написать. Мария Корнеева — Хорошо Виктор Вешняков — План у меня уже созрел.

25 мая 2021 года, 21:35. Москва, ул. Милашенкова, дом 1.

      Артур, закалённый с подросткового возраста, открывает четвёртую стеклянную бутылку довольно крепкого пива. Диме хватило двух с половиной точно таких же, чтобы в ушах гудело, будто он стоит у трансформаторной будки. Разглядывая чавкающих ужином домашних питомцев, он кое-как улавливает звонок телефона, доносящийся из прихожей. Приходится вставать и брести за устройством. Через минуту поисков и отборного мата Дима возвращается на кухню в компании смартфона и сигарет. Закуривает, предварительно вручив ещё одну папиросу Артуру, принимает звонок от Вити, сразу поставив на громкую связь. — Алло? — Дим, ты ничего не хочешь мне сказать? — сходу следует вопрос. — Что, например? — Почему я сейчас от третьих лиц узнаю, что вас с Артуром увольняют? — Чего? От каких третьих лиц? — Не важно. Вот ты мог сразу сказать? Может, успели бы ещё что-то сделать, хоть и причины увольнения я тоже не знаю. Да, кстати, завтра будешь объясняться. В общем, ладно, обиды не держу. Потому что вас не уволят. — Вентилятор, ты чё несёшь вообще? — Всё, Станиславыч, спи спокойно. Останетесь работать, я тебе обещаю. Короткий гудок. Дима медленно моргает, сведя брови к переносице, смотрит на телефон в своей руке так, будто звонил ему не лучший друг, а как минимум министерство образования. — Наивная чукотская девочка, — раздражённым тоном комментирует Артур, затягиваясь табачным дымом. — «Останетесь работать». Такой простой, блять, — следом прикладывается к бутылке. — Ничего, пиздюлей отхватит от Петровича и угомонится, — мрачно говорит Дима. — Я спать, у меня голова разболелась. Подваливай тоже. Когда Колесников расправляется с бутылкой пива, а происходит это уже через десять минут, он пришатывается в спальню, по пути проверив замки на входной двери. Подходит к комоду, меняет джинсы на черные спортивные штаны, стягивает футболку, кидает её к выходу из комнаты к Диминым вещам, чтобы утром закинуть всё это в стирку, заваливается на кровать. Якубовский, понемногу отключающийся, подгребает Артура под себя одним широким движением, мгновенно проваливаясь то ли в сон, то ли в глубокий обморок. Дай бог утром найти в себе силы встать и поехать на работу, дорабатывать последние дни до тридцать первого мая. Собрать всё своё имущество по отведённым кабинетам, забрать трудовые книжки и забыть этот дом отчаяния, как будто это был просто очень длинный кошмарный сон. Но дальше-то что делать? Поиски новой работы, нервотрёпка, повторная медкомиссия, вопросы, на которые совсем не захочется отвечать? Или, быть может, попытка поступить на второе высшее образование, чтобы потом пойти преподавать в университете? Или броситься в крайность, счесть самих себя профнепригодными и положить огромный толстый болт на всё, снять со сберегательных книжек все деньги, продать машины и Димину квартиру, уехать, куда глаза глядят, и в итоге или спиться, или сторчаться, или умереть от голода?

«Снова нету планов на завтра, я опять в свободном полёте

Всегда лучше горькая правда, но вы навряд ли меня тут поймёте

У меня нету контракта, за прогул не сделают выговор на работе

Что делать дальше вообще непонятно, посещают мысли о тяжёлых наркотиках»

27 мая 2021 года, 12:29. Москва, школа 1501.

      Директор занят документацией, привычной настолько, что куча напечатанных заумных словечек даже раздражения уже не вызывает. Ещё буквально три отчёта заполнить, подписать и можно с чистой совестью сваливать домой. После нескольких часов сидения в одной позе поясница предсказуемо заныла, вынуждая директора встать с насиженного места и расходиться, размяться, выглянуть в окно, всмотреться в школьный двор. В дверь кабинета стучат и тут же, не дожидаясь разрешения, входят. — Добрый день, Владимир Петрович, — звучит голос учителя информатики. — Случилось что-то, Виктор Палыч? — спрашивает директор, поворачиваясь к посетителю, и сразу обращает внимание на целую стопку заполненных от руки разными почерками листов неизвестного происхождения в руке сотрудника. — Да, случилось. Прошу, ознакомьтесь, — Витя оставляет бумаги на столе главы школы и садится на ближайший стул, принимаясь пристально следить за действиями начальства. Владимиру Петровичу даже не по себе становится от этого пронзительного взгляда. Он садится на своё место, отодвигает в сторону разноцветные скоросшиватели с документами, а принесённые информатиком листы пододвигает к себе. Пока не вчитываясь в содержание, а просто перебирая, директор с первого взгляда узнает почерки своих подчинённых. На пятый раз усомняется в собственном психическом здоровье, решает изучить эти, судя по всему, какие-то заявления. Я, такой-то такой-то, высказываю недовольство... — Это ещё что такое? — Просьбы сотрудников не снимать с должностей учителей математики, физики, астрономии и истории, обществознания, права, то есть Дмитрия Станиславовича и Артура Богдановича соответственно. Также у многих, кто составил данное заявление, есть ещё одно, о содержании которого нетрудно догадаться. — Шантаж? — Шантаж, но на благо, — Витя наклоняется чуть вперёд. — Вы так просто согласились уволить молодых специалистов с прекрасными рейтингами. Вы же сами прекрасно знаете, что рейтинг школы — это рейтинги всех её учителей. И иногда с уходом одного единственного учителя школа может растерять все свои доминирующие позиции. А в нашем случае ушли вообще трое за этот учебный год. И не делает погоду, по собственному желанию или нет. Насколько мне известно, директоров больше всего интересует именно рейтинг школы, так? — Ну... вообще-то да... — Тогда я не понимаю вашей логики. Спокойный тон Виктора Павловича, на самом деле, немного пугает. Он настолько же спокойный, насколько угрожающий. Директор снова тупо смотрит в бумаги. — А из-за чего вы их уволили? Светлана Георгиевна в данной ситуации никому не интересна, мы разбираемся с увольнением учителей, скажем проще, математики и истории. Доработали они с апреля до сего момента. Даже я заметил, что что-то не так, суть беды узнал позавчера, а причину беды только вчера. Вот вы заметили какие-то изменения в их продуктивности? — Владимир Петрович кивает. — Явно не в лучшую сторону, верно? Оно и понятно, такая вопиющая несправедливость выбьет из колеи любого. — В чем несправедливость? — парирует директор. — В том, Владимир Петрович, — Витя резко повышает голос. Директор даже дёргается. Чтобы вывести Виктора Павловича даже на смену интонации, нужно очень постараться, — что увольнение буквально на пустом месте. Люди в отношениях. Они рядом друг с другом, они друг друга понимают и поддерживают, все трудности проходят вместе, а потому проще. Опять же, заметили скачок продуктивности с начала второго полугодия? — Допустим, заметил. — Догадываетесь, откуда он взялся? — Догадываюсь. — А теперь догадайтесь, будет ли продуктивность такой же, если они, например, сменят школу, в которой будут работать? Не будет она такой же, потому что теперь они всегда будут остерегаться находиться вместе на глазах у людей. Представляете, какая теперь паранойя у людей будет? А если не в одну и ту же школу попадут? А если кому-то придётся задерживаться на работе до самого вечера? Вы думаете, хорошо это на отношения повлияет? А если, не дай бог такому когда-то случиться, разрыв отношений на этой почве? Я недостаточно хорошо знаю Артура, но я отлично знаю Диму, и он, например, после такого просто с катушек слетит. Да и для Артура бесследно не прошла бы такая ситуация, я уверен. Они, извините меня пожалуйста за французский, ёбнутся. И это будет на вашей совести, от самого начала и до самого конца. Я не угрожаю, я предупреждаю: в случае чего, я так эту ситуацию не оставлю. — Чего вы от меня хотите, я не понимаю?! — Я требую, чтобы вы позволили им остаться работать. — Ситуация вполне достойна увольнения! — Ситуация достойна не более, чем простого выговора! Владимир Петрович тяжело вздыхает и нервно ёрзает на месте. У Вити на нервной почве начинают трястись руки. Спустя бесконечно долгую минуту напряжённых гляделок директор тянется рукой к телефону.

***

      Артур без тени вдохновения на дальнейшее существование колупает ложкой в тарелке макароны с печёнкой, сидя в столовой, самом тёплом месте школы. Не радует ничего: ни утренний звонок из сервиса с оповещением, что автомобиль можно забрать уже после обеда, ни перечисленная час назад зарплата, ни то, что сегодня они с Димой едут за город на какое-то озеро купаться. Заслушавшись грохотом и звоном посуды и засмотревшись на зазеленевшую природу за окном, Колесников не сразу замечает, что лежащий рядом на столе телефон разрывается мелодией звонка.

***

      От продолжающегося второй день гипнотизирования электронного журнала и тщетных попыток заполнить его силой мысли отрывает внезапно заоравший на весь кабинет рингтон мобильного. Дима сворачивает окно браузера, берёт телефон в руки, жестом приказывает классу вести себя тихо и выходит в коридор. — Да? — Дмитрий Станиславович, на этой перемене поднимитесь ко мне в кабинет. Якубовский от неожиданности аж икает. — Хорошо... Не зная, как корректно закончить этот несодержательный диалог, математик просто отстраняет телефон от уха и ждёт, пока директор помолчит пять секунд и сам положит трубку. Дима чешет щетину и возвращается в кабинет. Через минуту дверь открывается, заставляя Якубовского поймать кратковременную панику. Потом, когда он замечает, что в класс наведался не сам директор, не комитет образования и не санитары из дурдома, а Артур, математик спокойно выдыхает. — Сидите, не вставайте, — кивает историк уже зашевелившемуся коллективу. — Тебе тоже грымз позвонил? — обращается он уже к Диме, говоря полушёпотом. — Да, и что-то меня это напрягает. — Ребят, сколько времени? — спрашивает Артур у класса. — Контрольная, они телефоны сда… — хочет объяснить Якубовский, но ученик его перебивает. — Двадцать три минуты до звонка, — оповещает парень, сидящий за партой прямо перед учительским столом, прячет телефон обратно в карман и тут же понимает, что только что сделал. Дима недовольно склоняет голову вбок, выгибает бровь и угрожающе ухмыляется. Протягивает руку, призывая нарушителя сдать запрещённый на тестировании предмет. Ученик вздыхает, но решает не провоцировать и без того заметно нервного учителя, без боя отдаёт смартфон. — За двадцать три минуты кофейку успеем жахнуть? — спрашивает Дима у Артура, уже зная ответ, и отходит к этажерке, где среди методичек и неприхотливых растений запрятан электрический чайник. — Мне чая сделай. Если я щас кофе выпью — точно тракодыркнусь. Валерьянка есть? — Есть, щас найду… Дети уже не обращают внимания — то, что учителя, в особенности эти двое, гоняют чаи-кофеи прямо на занятиях, игнорируя существование или периодическое совпадение «окон», стало уже привычным зрелищем. Обсуждать нечего, а если вдруг и есть, то произнесены такие слова будут точно не при детях, поэтому оставшиеся до вынесения, судя по всему, какого-то окончательного приговора минуты проходят под натужное сопение тех, кто не подготовился к контрольной и синхронное шуршание о бумагу двадцати трёх шариковых ручек. По звонку все сдают тетради и карточки с заданиями, собираются и высыпаются из помещения. Дима споласкивает кружки и прячет их в отведённый ящик. — Пошли? — в ответ Колесников только кивает. Поворот к лестнице буквально в десяти метрах от кабинета Якубовского. Подъем, ещё один поворот и ненавистная дверь уже перед глазами. Из владений директора с видом победителя выплывает Виктор Палыч, улыбается подошедшим и кивает затылком на подвижную часть стены. — Шуруйте, — и удаляется всё с тем же гордым выражением лица. Дима задумчиво чешет бровь, боясь даже попытаться вообразить, чего мог наговорить Витя. Артур первым тянется к ручке, умудряется одновременно и постучать, и открыть дверь. — Проходите, — сходу говорит директор. — Проходите, садитесь. — Что случилось? — историк, видимо, решил взять бразды правления диалогом в свои руки. «Подсудимые» садятся на уже знакомые и крайне неприятные места возле стола начальства. И опять это идиотское напрягающее молчание. Директор буравит взглядом свои сцепленные в замок пальцы. Наконец, он приходит в движение, открывает ящик стола и извлекает на свет божий два листа бумаги, берёт из стакана с канцелярией две ручки. — Отзывайте заявления. Колесников пытается проснуться. Происходящее не воспринимается за чистую монету. Точно сон! Вчера перебрал со спиртным, сегодня кроет! Дима, забирая предложенные вещи у директора, решает обернуться. В дверях с самодовольной лыбой стоит Витя, оперевшись плечом на косяк и скрестив руки на груди. Ждёт. Чего ждёт? Кивает подбородком на листы бумаги, подгоняет. Якубовский несильно толкает Артура локтём, приводя в чувства. Бросает ему тихое «пиши имя и организацию пока» и принимается искать в интернете образец такого заявления. Никто не задаёт лишних вопросов: вдруг хоть одно слово будет сказано не тем тоном и у них отберут уже наполовину заполненные документы?       Заявление об аннулировании заявления об увольнении по собственному желанию. 18.05.2021г. мною было подано заявление об увольнении по собственному желанию с должности . . . Обстоятельства изменились, и, руководствуясь частью 4 ст. 80 ТК РФ отзываю указанное заявление... Закончив свою рукопись, Дима дожидается Артура, кладёт свой лист поверх его, туда же ручки, и передаёт всё это Владимиру Петровичу. — Работайте дальше, — говорит директор, пряча заявления в свой многострадальный, забитый макулатурой ящик. — Спасибо, Владимир Петрович, — тихо произносит Колесников, пока Якубовский переговаривается с Витей какими-то жестами, понятными только им. — Пожалуйста. Возвращайтесь к работе. Все трое преподавателей выходят в коридор, оставляя главу школы наедине с угрызениями совести. — Сколько я тебе должен? — каким-то виноватым тоном спрашивает Дима у информатика. — Замени мне шестой урок завтра и можешь считать, что отработал, — Вешняков с улыбкой хлопает друга по плечу и идёт по направлению к лестнице. — Подожди, а что ты сделал-то? — интересуется Колесников. — Собрал подписи с других учителей, — Витя останавливается, прячет руки в карманы и теперь улыбается ехидно. — Ты ж им не объяснял, почему нас увольняют? — с опаской уточняет Якубовский. — Не-е, ты что? Я дурак совсем? Это вы будете делать сами, — Вешняков, еле сдерживая смех, медленно прячется за стенкой. — Вить! В ответ на возмущение звучит только хохот.

***

      Остаток дня насыщен событиями, эмоциями, впечатлениями. Успевается буквально всё: запланированная поездка на озеро, поход в магазин на контрольную закупку продуктов, небольшой банкет на них двоих, распитая бутылка вина. Сил хватает ещё и на секс, самый чувственный и долгий за последние два месяца. И в бархатной темноте ночи они засыпают в объятиях друг друга, чувствуя себя самыми счастливыми людьми в мире. Если не считать того, что им теперь объясняться перед коллегами...

29 мая 2021, 7:40. Москва, школа 1501

      На улице прохладно, практически непрерывно дует ветер. Неофициальная курилка пуста, но уже буквально через десять минут сюда без сомнений набежит кучка несчатных старшеклассников, чтобы покурить перед первым уроком — те классы, которые в этом году закрывали на карантин, теперь учатся до тридцать первого числа. Дима протягивает Артуру сигарету, подкуривает свою и передаёт зажигалку историку. — Пиздец, — выносит вердикт Колесников, выдыхая дым через нос. — Да не то слово, — Якубовский лопает вторую капсулу на фильтре сигареты, смешивая её вкус со вкусом первой. За спиной скрипит металлическая дверь запасного выхода, который обычно даже в экстренных ситуациях не используют. В курилку выходит директор. Неловко прокашливается и поправляет плечи пиджака. — Интересная ситуация получилась, — неуверенно говорит Владимир Петрович. — Но, так или иначе, спасибо, что открыли мне глаза на Светлану. А то так и работала бы она здесь, а потом, как Артур Богданыч сказал, снова взялась бы за своё. — Мне кажется, она взялась сразу после увольнения, — злобно бубнит историк, затягиваясь, как в последний раз. — В понедельник выходной, в июне можете приходить закрывать отчёты, — выдыхает глава школы вместе с озвучиванием очевидного. Директор уже двигается обратно к двери, но в шаге от неё замирает на несколько секунд. Оборачивается. — Мне правда жаль, что так получилось. Я не ярый противник геев, но просто если бы это прошло дальше... Давайте, чтоб больше без такого в школе, вдруг опять спалят. И это... Счастья вам, — несмело улыбается Владимир Петрович. — Спасибо, — отвечает Дима за двоих. Кидает бычок на землю и придавливает носком кроссовка. Когда начальство покидает курилку, Якубовский выгибает бровь, изучающе смотрит на стену и окна на ней. Берет историка за руку и, пока тот не понимает происходящее, отводит его в слепую зону окон, прижимает к себе и настойчиво целует. Колесников отвечает, но когда отстраняется, смотрит на математика, как на придурковатого. — Правила для того, чтобы их нарушать, — слабо улыбается Дима. — В пределах разумного и если это не математика. — Даже как-то и крыть нечем, — усмехается Артур, мельком глядя на включившийся от специального жеста фитнес-браслет. Колесников затягивается снова, сжигая всё оставшееся до фильтра, выбрасывает бычок и припадает к Диминым губам. До звонка ещё целых полчаса.