Волшебные облака

Проснувшись, Стас с удивлением обнаружил, что уже наступило утро. Накануне он долго не мог уснуть, и виной тому был брат, лежащий в соседней комнате. Морозов вспоминал всё то, что не посещало его разум уже очень давно. Он снова обратился мыслями к событиям давно минувших дней. Наверное, их можно было назвать счастливой семьёй. По крайней мере, Стас с теплотой вспоминал своё детство. Мать и отец были в меру строгими, иногда баловали сыновей подарками, не делили их на «любимого ребёнка» и «второсортного». Толя был старше Станислава на год. В общении это обычно не ощущалось: они вместе играли, вместе росли. Они были лучшими друзьями друг друга. Спустя столько лет было уже сложно сказать, когда именно они начали отдаляться. То событие просто раскидало их в разные стороны. Как отрезало. Но уже до этого они потеряли ту трепетную и сильную близость, что росла и крепла с детства. Морозов не мог уснуть, вспоминая совместные вылазки на природу, праздники в кругу семьи, прогулки. На Новый год отец всегда готовил свою фирменную свинину с апельсинами. Это блюдо обожали Стас и Толя. И ждали его не меньше, чем бабушкин шоколадный торт. Вот только в этой реальности, в сером настоящем, не было ни родителей, ни вкусных новогодних ужинов, ни ощущения целостности семьи. Даже баба Нюра и та умерла. А он, Стас, даже не смог приехать на похороны: был в командировке, узнал о трагедии только по возвращении в Москву. От соседей. С кухни донеслось весёлое шкворчание. Душа Морозова будто бы немного взбодрилась: он уже привык просыпаться в гулкой тишине и засыпать в ней же. Поднявшись, Стас подумал, что надо бы выпить аспирин, поскольку ощущение лёгкой простуды никуда не делось. Пригладив волосы ладонью, Морозов прошёл на кухню. Видеть стоящего у плиты брата было странно и даже дико. — Решил яичницу пожарить. Будешь? — спросил Толя, разбивая ножом крупное белое яйцо. — Буду, — хрипловато ответил Стас и кашлянул в кулак. — Ха… Ха-ха! — вдруг засмеялся брюнет, переводя озорной взгляд на брата. — Ты чего? — тут же напрягся тот. — Я уже и забыл, какой ты смешной со сна! Станислав фыркнул и поспешно вышел из кухни, чтобы умыться и почистить зубы. Было странно обнаружить в стакане чёрную зубную щётку, ощутить горьковато-кофейный аромат чужого одеколона. Совершая утренние водные процедуры, Морозов подумал, что теперь ему придётся привыкать к совместной жизни. Одинокое существование закончилось. Когда он вернулся на кухню, на столе уже стояли тарелки с двойными яичницами, бутербродами с сыром и маслом, чашки с ароматным кофе. Стас сел напротив Толи, взял вилку и отделил немного жареного белка. — Мда… — задумчиво произнёс Анатолий, подсаливая яичницу. — Что? — перестав жевать, напряжённо спросил брат. — Непривычно. Я отвык от этого дома, — рассудительно сказал брюнет и обвёл поблёскивающим взглядом кухню. — Тут всё осталось, как было при жизни родителей. А в комнатах ты сделал ремонт. — Да, сделал, — тихо ответил Стас и продолжил есть. — А что баба Нюра? Не болеет? — Умерла она. Полгода как. Толя ничего не ответил. Несколько тягучих мгновений он смотрел на брата, а потом начал есть. Стас исподволь рассматривал его. Тёмные волосы лезли на лоб, глаза были подёрнуты лёгкой туманной поволокой, усы украшали и без того привлекательное лицо этого мужчины. Станислав помнил, что Толя начал носить их лет семь назад. И они как-то легко, просто и органично вписались в его образ. — Налюбоваться не можешь? — ухмыльнулся Анатолий, неожиданно отвечая на взгляд. Его снова ставшие озорными глаза напоминали бурлящий кофе. — Смотрю, насколько ты изменился. Всё же, два года не виделись, — чуть не подавившись, ответил Стас и потянулся за кружкой. — Время быстро идёт. И как? Изменился? — Почти что нет. — Ты тоже. Какое-то время ели молча. Потом Толя бросил на тарелку ломтик хлеба, придавил его вилкой и начал собирать им остатки яичницы. Стас невольно ухмыльнулся этой его привычке, что помнил ещё с детства. — Я сейчас вспомнил, как мама говорила тебе: «Ты ешь, как голодный солдат. Может, солдатом будешь?», — не удержавшись, сказал он. — Ага. А я отвечал: «Нет, они людей убивают», — усмехнулся Толя, бросив на брата странный взгляд. После этого он отправил в рот хлеб, перепачканный белком и желтком. — В итоге ты стал работать на железной дороге. — О чём, к слову, не жалею. И ни разу не пожалел. Ну не всем же иметь высшее образование. Со средним тоже можно неплохо жить, — патетично ответил брюнет и, оставив вилку в тарелке, в два глотка допил свой кофе. — Наверное, тут тебе тоже не составит труда найти работу. Железнодорожники всегда нужны. — Если бы я горел желанием работать на железной дороге, я бы остался в Хабаровске, — ухмыльнулся мужчина, вставая и собирая грязную посуду. Водрузив её в мойку, бодро сказал: — Станислав Игоревич, ваш наряд! И ушёл, насвистывая под нос что-то весёлое. Морозов вымыл посуду, испытывая какое-то странное, уже забытое чувство. Но найти ему подходящее название он не смог. Проходя мимо бывшей комнаты родителей, Стас снова не удержался и заглянул в неё. Толя сидел на кровати в матроске с длинными рукавами и листал альбом. По тёмно-зелёной обложке стало понятно, что это их семейная коллекция фотографий, что хранилась гостиной, в серванте. — Какие они тут молодые, — негромко произнёс Анатолий и криво улыбнулся, проводя пальцем по какому-то снимку. Морозову не нужно было спрашивать, о ком речь, чтобы понять, что о родителях. — Мы с великами. Кстати, где они сейчас? — задумчиво сказал Толя, переворачивая страницу. — На даче. — Дача… совсем о ней забыл. Стас приник виском к косяку. Его губы растянулись в какой-то болезненной улыбке. «Я так и не выпил аспирин», — подумал он. — Ты чего так смотришь? — спросил Толя, бросая на замершего брата вопросительный взгляд. После этого перелистнул следующую страницу. — Просто… странно тебя здесь видеть. — Да? — Да. Создаётся впечатление, что ты и не уезжал. — Но ты не очень рад меня видеть, верно? Можешь не отвечать, я и без того знаю ответ. Ммм, а это мы в сквере около ВДНХ. Ты упал и проревел полчаса. Вон, глаза на мокром месте, — на последних словах Анатолий снова улыбнулся и провёл пальцем по снимку. — Ты мелкий забавный был. — Ты тоже. — Но-но, я бы попросил! — мужчина легкомысленно ухмыльнулся и, захлопнув альбом, откинул его на кровать. — Ностальгия — та ещё хрень, скажу я тебе. — Зачем тогда взял альбом? — Чтобы вспомнить их лица. Иногда мне кажется, что я начинаю их забывать. Недавно проснулся на рассвете, снег валил. Проснулся, потому что мне показалось, что меня мать позвала. Открыл глаза и вдруг понял, что её уже нет. И никогда не будет. И понял я это быстрее, чем проснулся. Странное состояние, — Толя встал и, проведя ладонями по непослушным волосам, подошёл к окну. Было утро, но из-за снегопада можно было предположить, что сейчас время сумерек. Утро и вечер — они где-то рядом, прямо как любовь и ненависть. Стасу было немного больно слышать слова Анатолия о родителях, потому, что он сам ловил себя на том же самом. Образ матери и отца, конечно же, не выветрился из памяти, но детали, которые его составляли, стали стираться. Он начинал забывать интонацию голоса, поворот головы, запах духов… — Раньше как-то не думал об этом, — негромко произнёс Толя, убирая руки в карманы чёрных треников и глядя на снегопад за окном, — теперь вот часто стал думать о том, что ведь, по сути, мы остались совсем одни. Сироты. И никому мы больше не нужны. Грустно. — Тебя потянуло на лирику… — сказал Стас просто для того, чтобы поспорить и задеть. Совершенно алогичное чувство. — Это не лирика, это проза жизни, — Анатолий повернулся, как-то странно поглядел на брата, а потом подошёл к нему, остановился напротив, так и не вытаскивая рук из карманов. — Гошка живёт всё по тому же адресу? Не съехал? — Раньше жил по тому же. Я давно с ним не виделся. — Что так? — Повода не было, — Стас пожал плечами, ощущая накатившее волнение. Пронзительный взгляд Толи, который, казалось, изучал его, точно рентген, изрядно нервировал. Почему — мужчина и сам не знал. — Надо будет наведаться к нему, — резюмировал Анатолий. — Да, — отвернувшись, Морозов, стараясь идти медленно, чтобы не показать своё напряжение, прошёл на кухню и принял аспирин. Он пошёл на звук включённого телевизора и оказался в гостиной. Толя сидел на диване и, сжимая в одной руке пульт, смотрел в экран. Известная певица с чувством голосила, мягко жестикулируя. — Толь, — вдруг позвал его Станислав. — А? — тот перевёл на брата рассеянный взгляд. — Мы ведь не плохие люди? — он сам не понимал, зачем спрашивает это. Наверное, виной тому была лихорадка. — Наихудшие, — ухмыльнулся брюнет. — А если серьёзно? — А если серьёзно, то мы просто люди. Люди как люди. Дай угадаю, ты начал винить себя в том, что недодал матери с отцом, бывал груб и невнимателен. Думаешь, что мы херовые сыновья. Так? — скрестив руки на груди, Толя эффектно изогнул бровь. — Да… Откуда ты знаешь? — Стас не смог скрыть удивления. Так бывало раньше, в «прошлой жизни», той самой, в которой они были дьявольски близки и понимали друг друга с полуслова. Морозов думал, что всё это кануло в лету и осталось лишь тёплым и немного болезненным воспоминанием. Но Толик каким-то образом доказывал обратное. — Просто знаю, — помолчав, ответил Анатолий и перевёл взгляд на экран телевизора. Стас закусил щёку изнутри и медленно подошёл к дивану. Сел рядом с братом, ощущая тот самый кофейный и немного еловый аромат его одеколона. Попытался успокоить волнение. — Незадолго до смерти отца, мы с ним поссорились. Достаточно сильно. Он сказал, что я… — Ну? — Толя снова посмотрел на брата. На сей раз пристально и пытливо. — Сказал, что тобой он гордится. Мной — нет. — К старикам надо относиться снисходительно. — Думаю, дело не в этом. Он сказал то, что думал. Но суть даже не в этом, а в том, что мы так толком и не помирились. То есть, помирились, он же быстро забывал всё, что говорил на эмоциях, но я был зол на него. И обижен. И теперь меня это гложет. — Успокойся. Всё уже прошло. Нет смысла волноваться о том, что осталось в прошлом. Стас поджал губы, в его серо-голубых глазах вспыхнуло что-то нехорошее, опасное. — Да уж. Я, похоже, ошибся, — сказал он, уставившись на брата. — Тю. Что такое? — ухмыльнулся тот, снисходительно поглядев в ответ. — Я поделился тем, что на душе не для того, чтобы услышать эти пустые слова. — А для чего? Чтобы я обнял тебя и утешил? Стас вспыхнул и слегка покраснел. — Ты же знаешь, что я не склонен к романтике, — хохотнул брюнет, упиваясь реакцией мужчины. — Если тебе нравится жалеть себя — жалей. — При чём тут жалость? — раздувая ноздри, злобно спросил Станислав. — А что это, если не она? Вспоминаешь, что был зол на него, тебя мучает совесть. Бессмысленная. Это жалость к себе. Завуалированная. — С каких пор ты стал психологом? — С тех самых, как мой младший братец стал требовать сиську для утешения, — иронично ответил Толя и, увидев, как изменился в лице брат, расхохотался. — Так, да? Ну ладно, — скрипнув зубами, Морозов встал и направился на выход из комнаты. — У твоего младшего братца зато высшее образование есть — дворником не умрёт. Ему просто хотелось ужалить. Ему просто было обидно. Он со злорадством услышал, как оборвался развесёлый хохот. Проходя в свою комнату, Стас вдруг вспомнил, как точно таким же смехом заливался Толя, собирая душистые, чуть влажные от дождя красно-зелёные яблоки в саду. На исходе августа. А Станислав просто сидел на веранде и любовался им. Гордился. Брат в рассеянном закатном свете казался особенно прекрасным. И ветерок шептал, и зелёные листья черёмух были полны солнечного золота.