stench of corpses

discombobulated

      Чонгук стоит посреди поляны.       Здесь играют яркими красками цветы. Разбросанные по лужайке сиротами, они украшают взор, что расплывается в фокусе. Он смотрит на свои руки и подмечает их такими чистыми и аккуратными.       В реальности его руки увязли в грязи и крови.       Только под его ногами трава остаётся без цветочного украшения, будто вот-вот высохнет и вовсе прекратит играть зеленью.       Под его ногами канонично должна лежать куча сгнивших трупов.       Его макушки касается что-то большое и влажное. Это нос оленя.       Это реальный олень.       Поднять голову стоит совсем немного, чтобы встретиться с тёмными глазами. И впервые Чонгук не замечает того, что присутствует во всех чужих, прошлых – в них нет страха.       В них нет страха, как и у Ким Тэхёна не было.       От этих мыслей и воспоминаний становится не по себе.       Ким в памяти отпечатался холодным джентельменом, который знает своё дело. С ним и правда интересно сотрудничать. Но выгодно ли?       Чонгуку не страшно тоже, но удивительно. Животное красивое и изысканное, слегка касается его щеки и поворачивается, начиная вытаптывать перед собой тропинку.       Словно ведёт.       Чонгук идёт следом и обращает внимание на огромные рога.       (Которые ему наставили.)       Он следует таким образом, что поляна с цветами остаётся позади. Здесь лесная гуща быстро приобретает новый цвет перед Чонгуком, и он почти начинает плакать.       Потому что слышит голос.       Это поёт его Сокджин.       Олень срывается на бег вслед за Чонгуком, что бежит за голосом.       За самым родным и близким, что у него есть.       Выражать эмоции и чувства в реальной жизни положено только в сторону агрессивной обходимости, чтобы вывести пользу или не носить в себе наполненность.       Выражать эмоции и чувства можно только с Сокджином.       Сосуд лопается в Чонгуковой голове, и ситуация выходит из-под контроля, когда он видит силуэт.       Добежать не успевает: просыпается.       Его подушка мокрая, почти в соплях, прижата к груди. Стыдно? Стыдно.       — Неужели наш лидер позволяет плакать себе хотя бы во сне? А люд говорит, что эмоций и чувств Вы не имеете отроду, — Чимин валяется на широкой и мягкой кровати, почти ложе, водит рукой по своему животу мягкими движениями, будто расслабляется. Одеяло закрывает только низ.       — Закрой пасть, хохлиха.       Стыдно? Стыдно.       Чимин и в детстве постоянно видел, как Чонгук давал слабину. Просто глумится сейчас.       Чонгук закрывает лицо подушкой, почти стонет от раздражения и обиды на самого себя. Какого хуя он вообще позволил себе плакать, ещё и перед Паком?       На бёдрах чувствуется тяжесть чужой ладони, это заставляет вздрогнуть и немного протрезветь.       — Не груби мне, я же помочь пытаюсь, — ладонью ведут вверх по талии, снова вниз, успокаивающими движениями.       Чонгук не поведётся на провокации в этот раз.       — Ты ебаный нахлебник и лицемер. Забрать свою игрушку ты пытаешься, а не помочь мне, — Чонгук хочет оттолкнуть чужую ладонь, что ластится и водит по его бокам, но собственную же его перехватывают. Сука.       — Не исключено. Мы едем забирать твою партизанскую подружку?       Пальцы рук переплетаются, но не по собственному желанию.       Нужно совсем немного потерпеть, чтобы выяснить правду, чтобы забрать Сокджина и чтобы вернуть свою честь.       Чон поворачивается к чужому лицу. В глазах Пака отражается огонь и ненависть, которая горит исконно жёлтым. Он подобен гадюке, и нет тут никакой морали в его действиях. Чону неизвестно, на кой чёрт Чимину сдался этот поляк, что тот будет с ним делать и решать, но разве пойдёшь против воли, когда шею уже сдавил настоящий питон.       В отражении медовых глаз нет тревоги, только желание мести и собственного блага.       — Собирайся, Пак.       Эта игра ведёт только в бездну, но Чонгук готов, если это поможет его свету засиять.

▪︎▪︎▪︎

      В германских лагерях никто не знаком со словом нежность.       В германских лагерях всегда воняет трупами и желчью, что выхаркивают люди. Их пытают за происхождение или информацию, коей отроду не существует.       Юнги не жаль себя, но жаль всех остальных.       Его ведут под обе руки, вечно пускают ужасные шутки на тему того, как опустят его на их личной встрече. Он даже пару раз оказывается прижат к холодной и грязной стене коридора, грозясь быть изнасилованным, но благо почему-то этого не происходит и его продолжают грубо пинать к его новой комнате.       Бороться Чимин за него не стал будто осознанно, и подсознание это напоминает ярким повторяющимся текстом: «Ты ему не нужен».       Он просто сдался, отдал все свои силы и не нашёл источника новых.       А нужен ли кто-то Юнги? Обошлась с ним судьба бумерангом, который он швырял в небо в надежде собрать всё звёзды в полёте.       И растерял по дороге все звёзды вместе с рассудком.       И Чимин ему не нужен был.       Его больно бьют где-то между лопатками так, чтобы он свалился на колени.       Перед ним только собственные грязные ладони и чёрный, будто крысами пожёванный линолеум. Сверху слышится голос одного из немцев, попытки говорить на корявом польском.       Специально.       — Два отребья. Ну ничего, скоро фюрер из вас всех себе ковёр сделает да с государством поделится. Будет Германия самой великой и могущественной во…       — Да чтоб он сдох, — достаточно громко и чётко, но совсем с другой стороны.       Голоса замолкают, чего не скажешь о шуме в ушах, который не даёт понять, что происходит.       — Что сказал, сука?       Грозится немец, но почему-то остаётся на месте. Можно быть уверенным в том, что сказал бы так Юнги – стёрли бы его этим ёбаным ботинком, что сейчас нарочито наступает ему на и без того грязную ладонь.       — Я сказал, чтобы сдох ваш фюрер, — чеканит голос.       Юнги начинает работать головой активнее, стараясь избежать болевого шока, расходящегося по телу волной, когда массивный ботинок снова давит на руку. Слёзы сами текут рекой по пунцовым щекам, а сердце набивает кульбитом.       Хосок здесь.       Поднять голову нет сил, как и желания – это только стыд и совесть.       Немцы выходят вскоре после небольшой перепалки. Видимо, Чона трогать им по какой-то причине нельзя, но оно и к лучшему.       Хосоку хочется разбить лицо, а потом зацеловать все гематомы и синяки, потому что он позволил этому случиться, потому что не смог уберечь, потому что забрал сердце его целиком и по кусочкам.       Когда дверь хлопает, оставляя парня на четвереньках буквально у порога остаться, он понимает, что влип конкретно.       Раздаются приближающиеся шаги и треск штанов. Хосок присаживается рядом.       Страшно.       — Сука, — звонкая пощёчина, — как ты мог такое сделать? Кому ты продался? Кому ты продался, говори?! — он сходит на крик, не жалеет и бьёт ещё раз, чтобы отрезвить чужой ум.       Чужие слёзы не должны волновать его сейчас, когда на кону стоит буквально всё.       Хосок никогда не кричал на него прежде. Голос срывается с крика на рык, и не важно теперь, кто за бетонной стеной услышит их. Они вдвоём не имеют ничего здесь, брошенки.       Он не думал, что ему крышу сорвёт так сильно при виде родного.       Это страшно до грудного крика.       — Ты, тупая тварь, почему ты не отвечаешь? Говори, кто тебе помог?       Чон тянет за волосы и заставляет посмотреть на себя. И это становится ошибкой самой радикальной, ведь в глазах чужих он видит боль, будто из игрушки достали всю вату и засунули вместо неё гранату.       Хосок всегда сравнивал Юнги с морем, потому что море пахнет солью и спокойствием, потому что море волнуется так же много и тревожится без остановки.       Там родное что-то бьётся и старается вырваться. И Хосок старается унять своё сердце на пару с чужим.       — Прости, — мяуканье сиплое, губы поджаты.       Хосок ломается.       — Кто это был? — сходит на шёпот, подхватывая чужую руку, которая скоро стопроцентно начнёт опухать и давить острой болью. Они разберутся с этим, когда выберутся.       Им нужно выбраться, а сделать это получится только с чужой помощью.       — Чимин.       — Чимин?       Юнги на пару с Хосоком поднимают головы на входную дверь, в проёме которой красуются три волонтёра ада: Полковник Пак Чимин, Германский полемист Ким Намджун и лидер Советского Союза.       Намджун вопросительно клинит на Чимина, повторяя свой вопрос вслух одновременно с тихим признанием Юнги Хосоку.       Мысли сжимаются в один ком, потому что никто ничего не понимает.       Хосок инстинктивно старается прятать Юнги, прижимает ближе к себе, потому что первым делом понимает, кто для Мина сейчас выглядит главным врагом.       Чимин расплывается в довольной улыбке, когда видит такую реакцию, и сдерживает себя, чтобы не сказать порочное "кс-кс-кс".       Туча назревает над морем и грозится пролить слёзы. Да так пролить, чтобы исчезнуть вовсе.       Слышится точный удар и хруст позади Чимина. Оборачиваются все трое, но видят только то, как зуб полемиста отлетает куда-то в сторону.       — Сука.

▪︎▪︎▪︎

worst-case

      У Чонгука никогда не было чувства жалости к самому себе, но были явные проблемы с нервами и сдерживанием гнева.       Он не делил игрушки, как другие дети, но делил точно и наверняка огромные куски территорий, людей и их назначение им работы на заводах по состоянию здоровья.       Важно уметь делить.       Делить на разделы, правила и нормы.       Делить на тех, кто достоин стоять на земляном крове, а кто – умереть под флагом собственной родины.       Сейчас он умеет только делить и внушать страх своим значением здесь. Кажется, у каждого человека есть смысл существования, определённая цель. Так вот, Чонгук думает, что со своей вполне справляется.       Он не испытывает жалости ни к одному убитому лично, ни к одному, что просил сохранить жизнь, ведь это его долг. Он обязан делать это во благо всего мира.       Он – тот, кто диктует закон, мир и войну.       Лидер пришёл с Чимином за одной целью, которую в голове поделил на третье звено, выделил среди остальных, обосновав это значимостью для народа (на деле для личной тайны и ценности, пусть и врёт).       — Заходи, сначала сюда, — лепечет Пак, пропуская Чонгука вперёд к двери тёмного цвета.       Последний, помимо собственной ярости на весь мир вокруг, ничего не видит и не замечает, потому что в голове крутится мысль о том, как это несправедливо.       Как они посмели забрать его? Как удосужились позариться на самое важное и высокое?       Они заходят в комнату, где темно и сыро, а воняет так, будто скот разделывали. Чонгуку противно.       Он не хочет видеть, за чем пришёл Чимин, не хочет понимать и осознавать, что сделает с поляками, которые забились в углу.       Этот этап предпочитается пропустить, ведь цель его тут совсем другая.       Он хочет уже сказать Чимину, прошедшему вперёд, мол, давай быстрее, времени не так много, иначе до них точно доебутся эти мужики в фуражках.       Но в комнату заходит тот, из-за кого у Чона в венах стынет кровь, а глаза застилает густая пелена оттенка лопнувших сосудов.       — Чимин? — спрашивает полемист первого, кого успевает разглядеть. Все оборачиваются.       Хватает только одного взгляда на Чонгука.       Замах. Удар. Крик.       Чонгук чувствует, как горячие ладони пытаются оттянуть его, держат за плечи, пытаются стянуть с дипломата, что пластом на полу развалился.       Чонгук точно не превышает Намджуна в силе, но сейчас вся его деятельность физическая направлена только в руки и силу удара в них.       Он хорошо слышит лишний хруст, когда бьёт, точно слышит стон боли и тяжёлый вздох, когда выбивает воздух из лёгких.       — Сука! Он верил тебе! — новый удар, но Чимин всё-таки оттягивает его, когда на помощь подрывается Хосок. Его тянут в противоположную сторону, подальше от Намджуна и Юнги. На их крик точно сбежится половина лагеря.       — Закрой рот, сюда сейчас придут, — Чимину не хватает смелости ударить лидера: он знает, что переходить черту нельзя. А вот Хосок, судя по взгляду, норовит это сделать.       Лишь бы утихомирить бушующего.       — Как ты смеешь вообще ходить всё ещё по этой земле? Он тебе что, кусок мяса? Он даже не еврей, так какого хуя, Ким?       Чонгук срывает горло, всё ещё пытаясь вырваться из цепкой хватки чужих рук. Все присутствующие чувствуют боль в каждом слове, будто ножом по сердцу вырезаемую.       — Лидер, — обращается тихо Намджун, и все замолкают в один момент, — я пришёл за ним сюда, потому что его забрали наши люди по ошибке.       Чонгук дышит шумно, грудь напряжена аналогично рукам.       — Но я не нашёл его там, где он должен был быть.       Запах сырости мешается с запахом дерьма всей ситуации. Атмосфера накаляется, ведь в помещении все представители четырёх государств враждующих.       Чонгук взглядом ведёт на Чимина. Всё в нём ясно и чётко рисуется.       «Ты попал.»       И Пак хочет прощаться с жизнью или крутить шестерёнками с помощью своей изворотливости. Он знает, что голову ему крошить будут за то, что обещание не выполнил и сделку разъебал.       — Где он может быть? — вмешивается Хосок, хоть и не понимает, о ком речь.       Главное – найти выход.       Главное – вывести Юнги отсюда.       Самое главное – остаться в живых, пусть и путей отхода он теперь совсем не видит, ведь на него смотрит сама смерть.       — Я без понятия, — дыхание у Кима совсем тихое, будто он кровью этой захлёбывается и дышать не может. Всем здесь плевать, вот и ему плевать. Иронично, сколько внимания уделяют личностным интересам, да? — Тут два пути: либо его повезли в газовую и тогда нам нет смысла искать, либо его забрали. Кто забрал? Тоже непонятно, ведь фюреру в этом нет смысла, я правда не знаю.       Голос у дипломата надрывается так, будто он сейчас заплачет, разревётся позорно и захлебнётся в собственных слезах. Он бы и сделал это, если бы мог.       Чонгук молчит и делает свои выводы, ведь и так сложить два плюс два не сложно.       Только ему плакать не хочется.       У него внутри – замш, когда у всех вокруг – сияющие изумруды. Он не чувствует ничего сейчас, только с презрением смотрит на всех присутствующих.       — Умереть от рук грязного немца – кощунство. Почему тогда этот уродливый грызун всё ещё жив? Кто ты? — обращается к Юнги теперь, костяшками стёртыми водит по своим бёдрам. Хосок и Чимин его отпускают сразу же, как тот разминаться начинает.       Терять близкого человека и осознавать его невозврат – разные вещи, которые друг с другом могут рука об руку идти. Тут исключено их сотрудничество, ведь Чонгук не любит медлить в размышлениях.       Сокджина больше нет, и страдать за ним нет смысла.       Он поднимет страну и выиграет войну у всего мира. И пусть Бога нет, а ад и рай – мифы жалких, но он надеется на Кимову помощь с седьмого неба.       Юнги чувствует себя блядью, потому что Хосок становится рядом с ними сейчас, не пытается защитить, не пытается забрать к себе.       — Это моя лялька, лидер. Мальчик польского назначения, он же помог войска Польши перенаправить, чтобы мне угодить. Да, Юнги? Пойдёшь с нами?       Чимин выглядит подобно гадюке, в нём снова играет желчь, что жёлтым с зелёным вместо крови льёт из самого желудка, заставляет бурлить мурашки.       Становится ещё страшнее, когда Чонгук делает шаг вперёд, выравниваясь на одну линию с Хосоком и Чимином.       Отвечать нечего, смотреть в чужие глаза – стыдно и больно. Особенно в те, которые с любовью и трепетом смотрели не так давно.       — Это правда, Юнги? Ты решился помочь мне оказать такую услугу?       Чонгук складывает в голове всё быстро и точно, сто процентов ловит намёки украинца под боком, поэтому хмыкает, озираясь на Намджуна, что даже не пытается подняться: видимо, отключился.       — Раз уж я не смогу забрать то, за чем пришёл, тогда возьму другое. Пойдёшь со мной?       Пойдёт, это не вопрос.       — Что ты так смотришь на него? — взглядом Чон скользит по Хосоку, иронично и льстиво, видит, как тушуется Мин, но не видит ни одного дрогнувшего мускула у самого Хосока.       Лидер Польши – человек умный и осознанный, хранящий в себе тысячи тайн и секретов, которые скальпелем не вытащишь, только вот глаза выдают его с потрохами.       Они всех и всегда выдают.       Здесь становится понятно, что его слабое место сидит прямо перед ним, вытирая слёзы и сопли, которые невозможно контролировать от шока.       — И его мы с собой возьмём. Пойдёшь с нами, Чон Хосок?       Юнги ищет хоть каплю протеста в чужом лице и жестах, хоть немного воли и силы, но поздно понимает, что сам возможность к этим чувствам у него и убил.       — Отведёте его к доктору, ему руку нужно осмотреть, — всё, что он говорит перед тем, как выйти из комнаты.       Там уже ждёт отряд русских людей.       Сдался?       Весь взор и внимание остаются на Юнги.       Он больше не может кричать, но очень хочет, ведь к нему ступают ближе большими и длинными тенями, практически заставляя отползти к холодной стене.       Чонгук и Чимин переглядываются опасно, будто хищники, что забили зайца в самый угол.       — Ну что, лялька, поиграем?       Перед глазами у Юнги пелена. Она образовывает цветные пятна и мутные силуэты, что невозможно разглядеть.       И не хочется разглядывать.       Он опускает голову: знает, что никуда не сбежит и не денется от двух монстров перед ним.       Бояться нет смысла, ведь чтобы его грабили – нужно иметь что-то при себе. А у Юнги, кажется, и себя теперь не будет.       Звук расстёгивающихся ширинок и насмешки сверху. Образовать вакуум не получается, потому что за волосы больно тянут на загривке, заставляя поднять голову.       И выполнять наказание за непослушание, пусть Чонгук и назовёт это ебаной наградой.       У Юнги рушится стена, которую он строил, которой ограждался каждый раз, когда думал о Хосоке. А сейчас он осознаёт то, что никогда в этом и смысла не было. Обида? Нет. Осадок? Точно он.       Голова идёт кругом, потому что вдалбливают его по очереди уже непонятно сколько, пусть и кажется это всё вечностью.       Он заслужил.       Он краем потерянного сознания слышит причмокивания сверху – они целуются, видимо. Наслаждаются, видимо.       От себя противно.       Глотка болит и норовит выдавить рвотные рефлексы, которые невозможно не преодолеть, потому что тут даже дышать становится сложно и больно. Рука отдаёт ноюще-ломаной болью у кисти, раны жгут, но Чонгук с Чимином неумолимы.       — Помогай ею себе.       Чонгук с Чимином показывают ему, что необязательно умирать, чтобы ощутить на себе ад. Хосок за железной дверью закрывает собственные уши, чтобы не слышать.

▪︎▪︎▪︎

      — Куда мы едем?       — Не понимаю русский, — паясничает Ким, отвечая только с десятого раза, и то на немецком. Выглядит довольным и взволнованным чем-то.       Сокджин жмётся к окну закрытой двери, будто готов сбежать, как только ему выпадет возможность.       — Куда мы едем? — собирается с силами и громко, но более раздражительно спрашивает у фюрера.       — Ко мне домой. Ты против? Молчи и смотри на красивые виды. Когда ещё посчастливится побывать здесь?       Сокджин вздыхает шумно. Он не привык держать раздражение в себе. За окном ни единого козла не видно, только поля и сухие деревья. Даже на небе звёзд нет.       Вот это красивые виды, вот это Германия. Отстой.       Одно знает точно – фюреру невыгодно убить его сейчас, ведь тогда шантажировать Чон Чонгука будет не так легко.       Хотя последний уже, скорее всего, думал, что тот умер, и смысла в его истерии уже нет, верно?       Зачем тогда Киму Сокджин?       — Зачем я Вам?       — Хочу порадовать Намджуна.       Врёт, Джин чувствует это по интонации, поэтому переспрашивает.       — Зачем я Вам, фюрер?       — Хочу увидеть Чона.       В этот раз честно.       Джин поджимает губы и больше не спрашивает ничего, только в окно всматривается, стараясь в ночной тьме силуэты разглядывать. Ему не страшно за Чонгука, ведь никто здесь смерти не боится.       Страшно, если за этим «хочу» скрывается что-то большее, чем смерть.

▪︎▪︎▪︎

ritual

      Чонгук не может спать после того, что произошло днём. Он оглядывает просторную комнату на наличие лишних глаз и пихает Чимина, что лежит рядом, под бок. Тот бурчит что-то нечленораздельное, злится, что его сладкому сну что-то мешает, но Чон непоколебим.       — Чего вам, товарищ? — мурлычет куда-то в изгиб плеча, носом тычется, этим завлекая, чтобы тело рядом с ним не делало лишних телодвижений.       — А если мне реально стоит поехать к нему?       Комната не кажется тёмной из-за количества лунного света, поглощаемого внутрь неё. Чимин сонно трёт глаза, но заметно бодреет.       — Ты про слова Намджуна? Он же ебанутый, — на локтях приподнимается Пак, стараясь уловить мысли младшего.       — Ты знаешь, что он не врывался бы сюда по собственному желанию после того, как его избили в его же клетке.       В ответ молчание. Оно и правда.       Ким Намджун в маске на практически всё лицо (после работы Чонгука, видимо) днём раскидал целый район, направил своих людей на огонь, причём для простого привлечения внимания.       Сам бы он не додумался до этого, да и фюрер бы не разрешил брать такие сложные дела самовольно – у самого носа лидера Союза.       Потом это нападение свою цель вывело само собой, когда Ким со своими людьми стал дожидаться Главу у самых ворот его белого дома.       Чонгук этого прикола, конечно, не понял, поэтому и отправил Чимина, чтобы тот не отсиживался.       Но друг нихуя не дипломатичный на словах, только членом зарабатывать свою карму умеет. И хорошо получается, кстати, потому что Чонгук ведётся ведь.       Пришлось самому вылезать навстречу немцам, только вот опасности он никакой в этот раз не ощущал. Знаете, будто дело здесь не в войне далеко, потому что хотел бы Ким своими пушками развалить тут всё – сделал бы это за секунду.       Но он Чонгука в халате встречает и всё при таком же холодном рассудке на вид (холоднее, чем на их прошлой встрече).       Мужчина только сказал о том, что фюрер хочет увидеться лично.       И ушёл со всеми своими людьми.       Вот вам и напасть, а Чону потом спи и думай: чего фюрер хотел и хочет всё ещё?       Фюрер хочет увидеть его.       Они с Чимином размышляли об этом, когда он того на кровати раскладывал в очередной раз с пылу-жару, мол, это всё-таки что-то важное, за Джина что-то рассказать хочет, обменять, предложить. Но Пак его в реальность быстро вернул.       «Сокджина нет больше, и вина в этом фюрера, никого больше. И предлагать он всё новое будет до того момента, пока не заберёт всё, к чему сможет дотянуться грязными лапами.»       Чонгук понимает и принимает.       Во всех смыслах.       Он долго не спит, тушуется, мечется по кровати в поиске удобного положения, а ещё – мыслях.       Чон всегда борется за фактичность того, что смысл собственный должен держаться на внутреннем убеждении, на своей правде, которую он, как Всевышний, будет распространять на людей.       Но сам-то себя он в этом найти сможет?       В нём злость и обида на всех, кто за ним не идёт, он может сделать с ними что угодно, кромсать до последней пытки и вздоха, но вот будет ли это его личным убеждением? Сможет ли он найти смысл в этом дальше?       На последнем приёме врач Чонгука сказал о том, что не видит в нём того, что было раньше.       На последнем приёме врач Чонгука сказал о том, что тот, кажется, начинает нащупывать то, что находится у пациента внутри на самом деле.       Лидер кивал и соглашался, но не говорил только одного: кажется, помимо мяса и костей, он нащупал только боль.       — И что, мне поехать вместе с тобой?       У Чимина в голосе безразличие сейчас. Почему? Чонгук никогда этих перемен понять не сможет.       Ну, его это и не волнует, на самом деле, так сильно. Чужое поведение имеет за собой редко какой-то смысл, так что пусть сам там себя анализирует этот хохол несчастный.       — Сам поеду. Сиди с Юнги и Хосоком. Я вообще не понимаю, что с ними делать, потому что один только ревёт, а второй молчит рыбкой. Набрали амёбных каких-то.       Чимин от упоминания имени конкретного расплывается в улыбке довольной, на что Лидер Союза кривится демонстративно.       — Оставь флюиды эти при себе. Он же ребёнок ещё. Как ты мог влезть в это?       — Ты вместе со мной трахал его в рот, если не забыл, — подначивает Чимин, а этот тыкающий в чужую грудь палец ему грозят оторвать нахуй.       — Трахать – одно, а так в эмоциях сменяться при упоминании одного святого Юнги-я – другое, мой дорогой. Ты хоть думай там головой иногда, не влюбись.       Чонгук встаёт с кровати, чтобы натянуть на себя свои вещи, выкрикивает охранникам за закрытыми дверьми комнаты, чтобы подготовили ему всё для отъезда.       Чимин ведёт взглядом по оголённому телу, что открывается взору: Чон хорош в теле, только жаль, что никто этого не видит в той красе, в которой видит Пак. Он почти слюни собирает с пола.       Лидер красивый.       А у Чимина к определённой красоте есть привилегия.       — Ты сам-то себя видел, когда речь идёт про Кима?       — Намджуна?       — Тэхёна, — улыбку тянет гаденько. — На взводе весь становишься, перья расправляешь, пушишься, ух.       Он ловит взгляд Чона, очень хмурый, будто облако.       — Потому что это мой главный враг. Не неси хуйню.       — Читал романы, где ненависть перерастает в любовь?       Чимин хихикает под глухой хлопок, сопровождающий закрытие дверей.       Нет, Чонгук уверен, это все украинцы ебанутые такие.

▪︎▪︎▪︎

      — Мы ведь похожи чем-то, — Тэхён стоит к нему спиной, смотрит в окно будто, а на деле – взглядом вниз на свои руки. Он на них видит кровь и сгустки чего грязнее.       Точно так же, как и Чонгук.       Последний не понимает, о чём идёт речь, но примерно такое начало разговора и представлял. Он взглядом находит место, куда можно присесть, и медленно усаживается – нужно быть готовым к тому, что фюрер на него сейчас голыми руками накинуться может.       — Вы убили моего напарника, я не буду сотрудничать с Германией больше, — чеканит ровно и спокойно. Лица Кима не видно, а в памяти его сложно возобновить по картинкам с того единственного вечера, когда они виделись.       — А Вы забрали моих заложников, но я же не предъявляю за это. Я говорю о другом, — Тэхён замолкает на секунду, вспоминает. — В последнее время я почувствовал то, чего раньше не чувствовал, знаете, Чон, это так странно ощущается. Будто ты летишь, но твои крылья слишком тяжёлые, чтобы поднять тебя.       Молчит местами, тщательно слова подбирает.       — Посмотрите, мы захватили столько земли, в наших руках так много рабов и тех, что видят в нас Богов, пусть и в религии он только один. Вы же понимаете это чувство?       Чонгук понимает.       Понимает и поэтому хочет умереть.       Он в отражении видит не демона больше, а черта побитого. Есть ли смысл в этой борьбе, когда реальность бьёт ногами по рёбрам, а ты можешь только закрывать голову? Ведь в ней даже нет доли рассудка.       Фюрер поворачивает голову и встречается с пустым взглядом. Это длится с секунду, но растягивается вечностью в замедленном режиме.       Чонгук не глядит на него, смотрит сквозь, будто жизни там и вовсе нет, а глаза – стекло.       Тэхён не хочет верить тому, что видит сейчас.       — Вы не отвечаете на мои вопросы.       — Я не слышал вопрос. Вы только треплетесь языком, — охрана при входе дёргается с места, но Ким вытягивает ладонь перед ними, чтобы оставались на местах. — Что вы хотели? Ваш дипломат сказал, что фюрер хочет увидеть меня.       Тэхён не понимает, в чём дело, почему Чон такой спокойный, когда перед ним враг стоит. Ему нужно на эмоции вывести лидера, а тот сидит и даже не моргает почти, будто сутками не спит и не ест. Кима начинает мелко потряхивать от волнения, что не даёт реализовать задумку в собственных хотелках: почему всё идёт не по плану? Разве лидер СССР не пришёл сюда за своим другом?       — Знаете, Намджун любил Сокджина, — хочет надавить, украдкой стараясь вытянуть из чужих глаз хоть немного боли. Там темно. — Он так страдал, потому что я хотел отправить его в отставку, но смог пережить это. Знаете же, что в войне нет понятия чувств. Было бы очень досадно, если бы лидер потерял себя всего из-за какого-то человека.       — А вы? — он вскидывает бровь, сам не понимая своего вопроса.       — М?       — Не боитесь потеряться?       «Я уже потерян», — думает Тэхён, откидывая фразу на задворки.       — Так поможете мне найти себя тогда, Чон?       «Для начала я сам должен найти себя», — Чон вдыхает в себя, заключает в уме.       Тэхён упирается на стол, складывает руки на груди.       — Что-то ещё? Или это всё, что вам нужно было мне сказать? — приподнимается с сиденья, замечая, как ладонь чужая норовит опустить его обратно, поэтому садится сам быстрее.       До прикосновения.       — Погодите, — Тэхён начинает нервничать, и это заставляет Чона теряться, потому что такая реакция ему непонятна. — Я думаю, что обе наши стороны очень измотаны, а народ скоро перестанет верить в идею культа, поэтому мы могли бы… объединиться? Прекратить войну на время и объединиться? Как Вам такая идея? Германские войска могли бы обеспечить полную безопасность вашим людям, мы бы развили торговую деятельность, инфраструктуру. Я дам время подумать, понимаю, это сложно, но могу пообещать факт того, что первыми наши войска не пойдут больше. Последний раз был только для привлечения внимания.       Чонгук хмурится, молчит с момент, а потом поднимается и, кажется, сверкает хоть чем-то в глазах. Но это не месть, Тэхён знает, – это что-то грустное и усталое.       — Нет у нас ни черта общего, Ким. Я не соглашусь ни на одну вашу уловку, потому что мне не жаль ни одного ёбаного немца, что замешан в этой войне, ясно? — он делает шаг вперёд, навстречу монстру перед ним. — Не нападёте первыми вы – ищите наши танки в Южной части Польши. Я убью каждого причастного, ты слышал? И мне всё равно, какой ценой это обойдётся Союзу.       Дверь закрывается, их зрительный контакт не смог длиться долго.       И никто из них не признается, как страшно гудело в ушах и трещало сердце по швам у обоих, когда глаза в глаза к смерти, лицом к лицу к наименованию Божества и культа.       Тэхёну это чувство не нравится: это чувство разводит на две колеи, где он искренностью сыплет. Он только что себя в жизни впервые приземлённо почувствовал.       Неужели он человек всё-таки?       Он надеялся так увидеть игру и искру озорную во взгляде напротив, что так ему запомнилась в первый раз. Он близость с Чоном ещё на банкете почувствовать успел, когда они были вдвоём такими реальными.       Это сравнимо с тем, когда ты сопереживаешь противнику, но чувствуешь тревогу приятную адреналина, ведь вы на равных.       Это интерес.       И он Намджуна, кажется, может понять теперь по его фразе "достойного всегда хочется изучить за витриной, надеясь, что ваши умы будут сходиться в тактике".       Но умы не сходятся, ведь с их первой и последней встречи будто что-то изменилось. Тэхён хмурится и подзывает к себе парочку мужчин в форме.       Ему нужно точно остудить пыл, потому что в руках чесотка начинается и тремор от нервозности. Блять.       — Приведите мне Сокджина.