Tattoo for Two

            В объятиях Кена нашлось всё, в чём он так отчаянно нуждался последнюю неделю — чувство защищённости, иллюзия нормальности и слабая надежда на хорошую концовку. Впервые за столько времени Майки думал о том, что, возможно, всё не так уж и плохо. Он ощущал заботливое прикосновение широкой ладони на своей пояснице, улавливал смутный запах чужого одеколона на коже, чувствовал, как ноги сползли по бедру Кена и как близко теперь находятся их тела. Такая интимность была для Майки в новинку, но она стала первым островком спокойствия во всём этом хаосе последних дней. Если забыть про ужасный болезненный секс ночью, то лежать в одной кровати и обниматься поутру ему очень даже понравилось. Интересно, с другими было бы так же? Почему-то казалось, что нет.       Но сейчас было не время наслаждаться объятиями истинного, ибо истинному было пока не время узнавать о том, что они истинные. Сознаться во всём — это, конечно, замечательно, но только не сейчас.       Майки предпринял попытку аккуратно и незаметно сползти с тела спящего партнёра, но первое же движение дало понять, что всё не так просто. Едва он приподнял ногу, в животе прокатился раздирающий спазм, как вчера вечером: сильный и катастрофически острый, словно в животе прокрутили глубоко воткнутый нож. Вскрик удалось сдержать с превеликим трудом. Майки уткнулся лбом другу в ключицу и постарался перевести дыхание, пока в груди бешено колотилось сердце. Почему так больно? Они же уже переспали… Разве всё не должно было закончиться ещё вчера?       Он попытался повторить то же движение, но результат остался прежним. От боли на глазах выступили слезы. Но почему у него всё всегда через одно место?! Майки готов был обматерить всё на свете, включая, себя, Кена и свою генетику. Если бы он просто родился альфой, сейчас бы точно не оказался в таком положении!       Его копошение потревожило мирный сон спящего под ним Кена. Альфа шёпотом простонал проклятие в адрес Майки и открыл заспанные глаза.       — Ты чего так рано? — сонно и очень недовольно спросил он. — Что-то случилось?       — Ничего, спи дальше.       — У тебя голос сипит.       — Всё нормально!       Кен широко открыл глаза и глянул на приникшего к его груди друга.       — Ты плачешь? — спрашивать было лишним, он и так знал, что плачет: мокрые щёки Майки касались его кожи, плечи слегка подрагивали.       Кен плавно подтянулся на подушке и принял полу-сидячее положение, а Майки вместе с ним. От этой перемены «лёжа» на «сидя» Сано готов был взвыть, и Кен не мог не заметить, как перекосило у него лицо.       — Сильно болит? Живот или сзади?       — Н-ничего не болит, — голос сорвался от боли: попытка в непринуждённость с треском провалилась. — Спи. Нормально всё.       — Майки, — от внезапно похолодевшего голоса друга Майки вдруг захотелось сжаться, — ты пил сегодня таблетки?       Атмосфера в комнате вмиг переменилась и стала тяжёлой, как свинец.       У Сано внутри всё оледенело, а сердце, кажется, упало вниз живота — как раз туда, где кроме боли ничего и не было.       Он раскрыт. Это конец.       — Прости, я…       — Пил или нет? — Кен грубо перебил его и повторил вопрос.       — Не пил… — он не смел смотреть Кену в глаза: увидеть там осуждение или, того хуже, отвращение было слишком страшной перспективой.       Тем временем Рюугуджи уже перекладывал его с себя на матрас: делал он это деликатно, но Майки каждой клеточкой тела чувствовал, как он злится.       — Кенчик, послушай, я могу всё объяснить…       — И что ты мне объяснишь? Объяснишь, почему у тебя спустя сутки нет запаха? Не утруждайся, я и так знаю.       В каком смысле нет запаха…       — Тогда… я что-то не то сделал? — он робко попытался прощупать почву, но Дракена эта робость только вывела из себя.       — Да, Майки, сделал! Ты, блять, передознулся! — Кен прикрикнул и окатил Майки до того тяжёлым взглядом, что им можно было кого-нибудь пришибить. — Пойду вниз, вызову врача, пока у тебя что-нибудь не отказало. Лежи смирно и, ради бога, ничего не делай.       — Погоди, я всего на одну таблетку больше выпил… Зачем мне врача?       На этот раз на него посмотрели как на идиота, и он сам почувствовал себя идиотом.       — Тебе не сказали? Шесть таблеток — уже красная зона, даже их пить опасно, а ты, блять, додумался до семи! У тебя передоз, придурок — поэтому нет запаха и боли не проходят. Я бы на твоём месте звонил истинному и объяснял ему ситуацию. Если тебе потребуется операция на матку, врачи могут потребовать его согласие.       Врачи, операция, передозировка, истинный, согласие — слова пронеслись у Майки в голове и сошлись к прозаически дурацкому выводу: «В больницу нельзя».       Рюугуджи мигом оделся и решительно пошёл на выход из номера: простое «стой» его бы уже не остановило. Но его надо было остановить.       Стиснув зубы до скрежета, Майки сел на постели и попытался встать. Как и ожидалось, ноги его не удержали. С громким глухим грохотом он свалился с кровати на пол, уже не в состоянии сдерживать ни слезы, ни маты. Но зато Кен не ушёл — не дошёл до двери пару шагов.       — Майки, блять, ты совсем ёбнулся?! — Рюугуджи подлетел к нему и опустился на корточки. — Мало тебе отказывающих яичников, теперь давай ещё руки-ноги себе переломаешь!       — Не уходи, — умоляюще попросил Майки, когда Кен поднимал его с пола. — Не надо мне врача, всё нормально.       — Ага, я вижу, как у тебя «нормально». Уже и головой не соображаешь.       Рюугуджи подхватил друга на руки, поднялся и уложил неугомонную ношу обратно на кровать.       — Успокойся, не дёргайся, — вкрадчиво потребовал Кен. — Болит, потому что токсичной дряни в организме много. Приедет врач, тебе вколют обезболивающее, заберут в больницу и прочистят тебя от этой дряни — вот и всё, — он уже и говорил спокойнее, и операциями не пугал, но его злость, казалось, никуда не делась.       — Не хочу в больницу, Кенчик.       — А я-то как не хочу тащиться с тобой.       — Кенчи-ик…       — Харе ныть! Только друга-плаксы мне сейчас не хватает для полного счастья!       Майки реветь хотелось от мысли, что его истинный на него злится. Проклятые гормоны! Проклятое тело! Проклятая омежья сентиментальность!       Майки шмыгнул носом и всхлипнул. В ту же секунду Кен пожалел, что начал на него кричать. Гнев как рукой сняло.       — Э-э, ну чего ты сразу? Тише, не реви, — раскалённого лба Майки коснулся прохладный поцелуй.       — Не поеду я в больницу. Не поеду! — Майки знал, как жалко выглядит и звучит, но старался выглядеть и звучать серьёзно. Получалось ещё более жалко.       — Почему не поедешь?       — Просто не хочу, — вряд ли в истории человечества существовал ещё более нелепый аргумент не ехать в больницу, чем этот.       Майки поджал губы и мог только умоляюще смотреть в глаза Кена, молясь, чтобы тот без слов всё понял, догадался и не вынуждал его ничего объяснять. Кен не подвёл.       — Ладно, давай спустишься со мной? Если не надумаешь ехать — решим уже на месте, а так тебя хотя бы врач осмотрит. Может, и не понадобится тебе больница.       — Я не смогу одеться.       — И не надо, — Рюугуджи сгрёб к себе одеяло, на котором лежал Майки, и запахнул его на нагом теле друга на манер пелёнки-конверта. — Прокатишься у меня на руках.                    Рюугуджи сбежал с последней ступеньки и быстрым шагом добрался до пустого зала приёмной. На часах не было и шести. Одинокий мужчина за стойкой ресепшна клевал носом и обратиться, судя по всему, можно было только к нему.       — Вызови врача. Срочно, — сходу потребовал он у сонного консьержа. Тот, вроде бы просыпаясь, непонятливо осмотрел Дракена и его «груз».       — Что? Куда звонить?       — В больницу, блять, куда ж ещё! Живо звони, не испытывай моё терпение.       — Д-да, п-понял, — проснуться консьерж проснулся, но, как побочный эффект — начал заикаться. Вид злого Дракена и впрямь мог внушать разве что ужас. — Чт-то говорить?       — Передозировка блокираторами, омеге шестнадцать. Давай пооперативнее, это срочно.       Пока мужчина вызванивал городскую больницу, Кен опустился на диван для посетителей, не выпуская из рук Майки. Его трясло и трясло сильно, Рюугуджи чувствовал это даже сквозь толстое пуховое одеяло. Кен прижался губами к его волосам, а свободной рукой скользнул под одеяло и погладил горячую кожу его плеча. Ну почему с Майки всегда всё так сложно…       — Кенчик… — его голос совершенно ослаб, — а им точно понадобится мой истинный?       Почему в такой ситуации он снова вспоминает про истинного, которого здесь нет и в помине? Кена это бесило до трясучки. Всыпать бы этому истинному по первое число за то, что Майки так мучается…       — Если только тебе назначат операцию, им может потребоваться его согласие, — спокойно объяснил Кен.       — Но ведь за согласием можно и к родственникам обратиться?       — Не за всеми, но да, так будет даже быстрее. Почему спрашиваешь?       — Просто так, — со стороны это в последнюю очередь выглядело как «просто так».       Живот Майки снова свело, и он тихо вскрикнул, ближе прижимаясь к телу друга.       Кен чувствовал себя последним ничтожеством. Майки было так плохо, а он ничем не мог ему помочь. Так же как вчера. Как всю предыдущую неделю. Он только наблюдал за его страданиями и ничего не делал. Какой ужасный из него друг…       На ожидания врача отошло десять минут. Десять минут, которые для них обоих стали вечностью.       На входной двери брякнул колокольчик, и в помещение вошёл человек, врача в котором выдавало разве что наличие при нём ярко-оранжевой аптечки. Это был преклонных лет омега со сдвинутыми на кончик носа пенсне и странной ортопедической тростью в правой руке. Цепким взглядом он оглядел обстановку и сразу от входа направился к единственной паре во всём зале. Он учтиво поздоровался с Кеном, поставил аптечный чемоданчик на пол, надел на руки перчатки и, вооружившись статоскопом и фонариком, полез осматривать задыхавшегося от боли Майки.       — Давно он в таком состоянии?       — Со вчерашнего дня.       — Какой день цикла?       — Второй.       — Почему не обратились вчера?       — Ему полегчало после секса, и я решил, это боли из-за первого раза.       Доктор вздохнул и убрал от расширенных зрачков Майки фонарик.       — Боюсь, на какое-то время придётся положить его в гинекологию, чтобы промыть организм и пройти полный восстановительный курс.       Майки уже стало до того плохо, что сопротивляться известию о больнице он не мог. Он спрятался лицом на груди Кена и прижался к нему, как беспомощный слепой котёнок к матери. Если бы только Рюугуджи мог как-то ему помочь…       — Вы его истинный, правильно я понимаю?       — Нет.       Седая левая бровь врача поползла вверх. Он был уверен в обратном.       — Известно, кто его истинный?       — Он никому не говорит.       — Та-ак, а вот это не есть хорошо. Где, говорите, у него метка?       Дракен кивнул на шею, залепленную пластырем, и врач потянулся, чтобы его снять, но Майки накрыл пластырь ладонью и замотал головой.       — Молодой человек, уберите руку. Осложнения могли возникнуть из-за неправильного проявления метки, мне надо посмотреть.       — В больнице, — шелестящим шёпотом потребовал Майки. Доктор удивился категоричности его слов и отступил.       — Ну, в больнице так в больнице. Вы будете его сопровождать? — уже обращаясь к Кену.       — Если возможно.

***

            Как и в любой другой больнице, воздух тут был сухим и холодным. От запаха спирта уже тошнило. Казалось, голова скоро лопнет, если он продолжит и дальше дышать этим воздухом. Сколько часов он уже здесь? Три? Четыре? Пять? Время шло к двенадцати, народу в зале ожидания с каждым часом становилось всё больше: кто-то приходил, кто-то уходил, и только он сидел тут неподвижно, напряжённым взглядом высматривая в дверях фигуру врача-омеги.       Майки забрали у него с рук, как только карета скорой помощи остановилась у задних ворот больницы. С тех пор он его не видел. Магия самовнушения не безгранична, и выезжать на одном только «он сильный, он справится» с каждым часом становилось всё тяжелее. Нет ничего хуже ожидания в неведении, и чувство, что нервы с минуты на минуту сдадут, опасно маячило на горизонте сознания уже много часов.       — Прошу прощения, это Вы сегодня утром сопровождали несовершеннолетнего омегу с передозировкой?       К нему обращался медбрат. Молодому омеге, по-видимому, было до усрачки страшно с ним говорить, а если судить по количеству наблюдающих из-за угла членов медперсонала, они ещё и спорили, кто к нему подходить будет. Наверное, видок у него со стороны страшный.       — Вы про Манджиро Сано?       — Да, про него. Доктор Мишияма просит Вас в кабинет.       — Понял. Куда идти?                    Омегу, осматривавшего Майки этим утром, (он оказался гинекологом) пришлось искать не в кабинете, а в стационаре. Кен прошёл мимо нескольких палат с открытыми стеклянными окнами в коридор, но ни в одной из них Майки не увидел.       — О, это Вы, — доктор распрощался со врачом, с которым до этого говорил, и, постукивая тростью по белой плитке, подошёл к Кену. В левой руке он держал планшет с закреплённой на нём ручкой и листом бумаги. — Ознакомьтесь, пожалуйста.       Кен принял предлагаемый ему документ и бегло прочёл напечатанное жирными иероглифами в верхнем поле листа: «Согласие на проведение пункции».       — Что это? — Кен уже понял, что к чему, но на всякий случай решил убедиться, что зрение его не обманывает.       — Пункция — это неопасная диагностическая процедура для выявления урона повреждённому органу. Мы проколем яичник и возьмём образец ткани для анализов — ничего сложного.       — Я не про это.       Доктор вздохнул.       — Закон требует согласия на эту процедуру. Манджиро несовершеннолетний и сам дать его не может. Мы несколько часов пытались дозвониться до его родственников, но нам так и не удалось, поэтому нужно согласие истинного. Ваше согласие.       Кен вдохнул настолько глубоко, насколько позволял объём лёгких. Он с детства был крепким парнем, но сейчас у него закружилась голова.       — Вы уверены?       — Боюсь, что так. Ваши метки полностью идентичны.       — Понятно…       Такой подлянки от жизни Кен не ожидал. Информация неприятной тягучей массой проникала в каждый нейрон его изнеможённого ожиданием мозга, но оседать там отказывалась. Он так и застыл с ручкой над графой подписи, невидящим взглядом скользя по словам документа.       Упрямство Майки, его вопросы про истинных, нежелание показывать метку — воспоминания накладывались на факты, порождая чувство беспомощности. Всё было так очевидно, так просто. Почему он не догадался? Идиот… Если бы он только понял всё раньше…       — Я обещал ему ничего Вам не говорить, но врачебная тайна не распространяется на истинные пары, да и ситуация… сами понимаете. Оттягивать с пункцией нельзя, родственников ждать мы не можем, поэтому других вариантов, кроме как рассказать Вам, у меня нет.       Кен снова прочитал документ и снова не понял ни слова. Голова работать отказывалась. Он поставил подпись внизу страницы и вернул планшет доктору.       — Как он сейчас? — голос был будто не свой.       — Три часа назад вкололи обезболивающее, сейчас он спит. Постараемся сегодня вывести препарат из организма, но пока непонятно, насколько сильно задеты органы.       — И надолго всё это?       — При лучшем раскладе физически мы восстановим его за неделю, но у мальчика была сильная истерика, когда мы снимали пластырь и расспрашивали про Вас. Боюсь, если Вы сами не уладите это, ему придётся тут задержаться уже в психиатрическом отделении. Впервые видел, чтобы кто-то так остро переживал появление метки. У вас не было серьёзных конфликтов? Кем Вы вообще ему приходитесь?       — Лучшим другом, — Кен усмехнулся. «Лучший друг» звучало теперь как-то нелепо. — Конфликтов не было.       — Не смейтесь. У Вашего партнёра серьёзные проблемы с принятием себя. Ему нужна поддержка, а не смех.       — Я понимаю… И когда его можно будет навестить?       — Сегодня нам надо его прокапать, сделать анализы и, возможно, имеет смысл позвать психолога. Завтра можете приходить.