Tattoo for Two

            Глаза ослепило белым светом. Майки сощурился и пытался привыкнуть. Получилось. Первым, естественно, был увиден потолок, но никакой информационной ценности тот не имел. До сих пор не понимая, где находится, Манджиро повернул голову на бок и изучил взглядом пустую комнату. Палата. Слева от него стоит капельница, от капельницы к руке под белый пластырь тянется трубка, по трубке медленно течёт непонятный мутный раствор.       Вспомнил. Он в больнице.       Сано оторвался от рассматривания интерьера и додумался прислушаться к себе. Ощущения в теле были непривычными, малость странными и отнюдь не малость — неприятными. Сначала показалось, что руки и ноги ему не принадлежат, но посредством эксперимента выяснилось, что, если приложить побольше усилий, конечности снова задвигаются. Майки поднял правую руку и с интересом ребёнка, рассматривающего своё тело, повертел ту перед глазами. Тяжёлая, как чугун, зараза: словно прямо в вены закачали жидкое золото. Ужасное чувство. «Слабость» называется, кажется. А ещё он не чувствовал живота — наверное, туда вкалывали анестетик — но почему-то это волновало его не так, как невозможность свободно распоряжаться собственными конечностями.       Майки зажал лицо ладонями. Ну и в историю же он влип. Ни Эммы, ни Шина, ни дедушки в палате не было, и это наводило на мысли, что до них вовсе не дозвонились. В таком случае, врач мог сделать одно из двух: либо незаконно, без согласия, провести ему какую-то там процедуру (Майки точно не помнил, какую именно, так как плохо тогда соображал), либо вполне законно попросить истинного Майки подписать бумажку и уже с его разрешения заниматься всем остальным. Процедуру ему провели — живот из-за неё не чувствовался. Если до его родни не дозвонились, а врач не оказался сумасшедшим, значит, Кену уже обо всём рассказали. Больше они встретиться не должны. Майки такого позора не вынесет, да и у Кенчика нервы целее будут — про себя он оправдывал нежелание видеться так, хотя на самом деле просто трусил. Представить себе реакцию Кена не получалось, а неизвестность — пилюля не из сладких.       Страдать о своей ужасной жизни в одиночестве ему долго не пришлось. Прошло минут пятнадцать или двадцать, и в палату вошёл медбрат — белокурый омега с голубыми глазами и беспричинно застенчивой улыбкой на губах. Он не сразу заметил, что Майки в сознании: не торопясь разложил на высоком белом столике иголки и ампулы, пошуршал бумагой, выбросил что-то в корзину. Он двигался так плавно, что почти элегантно, в его внешности было что-то утонченное — вот как должен выглядеть настоящий омега, не то что Майки. За что он только Кену такой…       — Ой, Вы проснулись? — омега улыбнулся ему и подошёл вытащить иглу из катетера в левой руке Майки. — Хорошо отдохнули? Мы Вас уже заждались. Мне позвать его?       — Кого?       — Вашего истинного. Так переживает за Вас: мы всё пытались отправить его домой отдохнуть, а он упёрся: говорит, пока Вас не увидит в сознании, никуда не уйдёт.       Майки поёжился под одеялом. И зачем Рюугуджи сторожить его? Неужто настолько злится…       — Не пускайте его ко мне, — попросил Майки, надеясь, что хотя бы эту просьбу здесь выполнят.       — Тогда просто оповещу его, что Вы в сознании.       — Нет. Ничего ему не говорите. Я не хочу его видеть.       Теперь медбрат смотрел на него с неподдельным и даже не скрываемым удивлением. Он был явно иного мнения об их отношениях.       Ничего не став обещать (что было ой как подозрительно), омега извинился и тут же удалился из палаты, оставив и шприцы, и ампулы бесхозно лежать на столике. Майки было спокойнее думать, что он пошёл позвать врача, хотя уверенности не было ни на грош.       Что ж, будь что будет.       Майки помучался и сел на постели. Это отняло много сил, но теперь он хотя бы понял, что может сидеть.       Дверь в палату хлопнула, в маленькой комнатке стало на одного человека больше. Хотел бы Манджиро сказать, что посмотрел в глаза «судьбы» смело и уверенно, но сказать так значило бы солгать самому себе.       Было страшно.       Впервые за столько лет их дружбы он боялся Кена.                    От пола до потолка палату переполнял свежий запах мяты и аромат чего-то похожего на цветы вишни или сливы. Ни мяты, ни цветов здесь не было — только капельница, вода и пакеты с растворами, поэтому запах исходил не от них.       У всех омег запах феромонов разнится, да и каждый истинный альфа по-разному их ощущает. Кен неоднократно пытался угадать, каким будет запах его истинного, но, похоже, не попал ни разу. «Мята и сакура» — причудливое сочетание, но он положил бы руку на отсечение, что приятнее сочетания для него уже не нашлось бы.       — Н-да, видок у тебя как у умирающего, — Кен беззлобно усмехнулся. Он стоял, спиной оперевшись о дверь, руки сложа на груди. Майки смотрел на него опасливо, исподлобья, как дикий зверёныш перед прыжком. Он был так не похож на того улыбчивого самоуверенного парня, основавшего Тосву. Вот он хмурится — нервничает, а вот бровки складываются домиком — боится; губки поджимаются, как у куклы, и Кен с трудом перебарывает в себе желание подойти, обнять его и попросить так не бояться.       — Зачем пришёл? — с нотками враждебности в голосе спрашивает Сано и смотрит на него прямо, словно опасается, что его ударят, если он потеряет бдительность.       — А то-то ты не догадываешься.       — Не догадываюсь.       — Да вот, решил узнать, чем заслужил такое к себе отношение. Расскажешь? А то всё никак в толк не возьму.       — Не понимаю, о чём речь.       Майки притянул поближе к телу одеяло, как универсальную защиту в любой опасной ситуации. И лицо у него при этом сделалось таким пришибленным — почти несчастным, что совесть не позволила Кену и дальше гнуть палку холодности.       — Да не смотри ты на меня как на врага, — Кен примирительно поднял руки вверх, мол «сдаюсь я, сдаюсь, только успокойся». — Я поговорить пришёл, а ты сразу в штыки. Могу в другой раз прийти, если сейчас не хочешь, но только давай поспокойней.       Майки увидел, что Кен не настроен агрессивно, и вздохнул с облегчением. Он немного помедлил, собрался с духом и, всё ещё нервничая, уточнил:       — Поговорим при условии, что ты не будешь кричать на меня и рукоприкладствовать. Хорошо?       Кричать? Рукоприкладствовать? За кого он его принимает?       — Не буду, даю слово. Можно подойти?       Майки кивнул. Кен оторвался от двери, сунул руки в карманы, подошёл и плюхнулся на кровать — та ответила жалобным скрипом. Вблизи Майки выглядел ещё хуже, чем издалека. Особенно когда побоялся смотреть ему в глаза с ближнего расстояния и начал избегать его взгляда.       — Ну и заставил же ты меня понервничать. Кажется, за вчера я состарился лет на десять.       — Сорян, так получилось, — Майки немного от него отодвинулся. Осознанно или нет — хрен его знает.       — Врач сказал, всё не так плохо: через недельку уже выйдешь, — Кен улыбнулся и постарался придать голосу побольше дружелюбности. — У меня круглосуточный пропуск, так что говори, если что-то понадобится — принесу в любое время.       — Тебе необязательно это делать только потому что мы истинные. И вообще тебе ко мне лучше не приходить.       Кен терпеливо отклонил сие «разрешение»:       — Кинешь его тут одного — ага, конечно. А присматривать за тобой, полудурком, кто будет? У врачей и без тебя пациентов хватает, а Эмма вся обревётся, если надо будет каждый день в больницу ходить — её хотя бы мучиться не заставляй, тебе и меня будет достаточно.       — Она моя сестра — справится.       — А я твой друг. Я не справлюсь? Прекрати обесценивать нашу дружбу из-за каких-то там татуировок. Задрал уже со своими загонами.       В поднятом взгляде Майки прочлась оскорблённость:       — Я никогда не обесценивал нашу дружбу, — почти по слогам произнёс он. — Обвиняй меня в чём угодно, но не в этом.       — С хуя ли? Ты только этим всю неделю и занимался. Съебался к чёрту на куличики, наглотался к херам собачьим блокираторов, потрахался со мной от безысходности, а просто, блять, рассказать — так это нет, это у нас язык отвалится!       Майки стушевался и в одночасье растерял всю решимость. Он нервно потёр ладонью открытую шею. Теперь Кен видел её — татуировку — и лишь острее чувствовал вину за то, что сам вовремя обо всём не догадался. Майки, конечно, тоже хорош — это каким идиотом надо быть, чтобы молчать о подобном — но и он молодец: два плюс два сложить не смог.       — Я собирался тебе рассказать… просто не успел…       — Когда собирался?       — Когда-нибудь.       — В старости? Лет через сорок? Когда у меня будет три развода и ипотека, а ты в завещании после смерти оставишь мне прощальный «привет»?       Майки понурил голову, как при покаянии.       — Извини, — прозвучало с искренним сожалением.       Кен опустил широкую ладонь в его растрёпанные грязные волосы и пригладил их, как шерсть у чумазого котёнка. Шиничиро делал так, когда Майки был маленьким; Дракен перенял его привычку и делал теперь так, когда Майки был расстроен.       — Знаешь, сколько мы дружим? Четыре года. Для тебя это, может, и неважно, но я ни с кем так долго не дружил (у меня до тебя и друзей-то толком не было), — Кен нечасто позволял себе откровенничать, и Майки знал ценность таких откровений. Он слушал его очень внимательно, ловя каждое слово; на лице читалось сосредоточенность. — Для меня эта дружба многое значит. И ты тоже, Майки, тоже многое для меня значишь. Мне всегда было глубоко насрать, альфа ты или омега, пока ты оставался собой, как бы слащаво это, блять, не звучало, — его голос провалился на пару тонов вниз, но тут же вернулся в прежний умеренный лад. — Пару дней назад я спросил, почему ты не расскажешь истинному всё как есть, и ты ответил, что тогда вашим отношениям придёт конец. Последние сутки только об этом и думал. Ты решил, что я брошу тебя одного разгребать это всё? Или что силой потащу тебя в постель исполнять истинный долг? Почему ничего не рассказал?       Майки ссутулился, словно стараясь казаться меньше.       — Я хотел разобраться со всем по-тихому…       — Ты хотел сбежать в другой город, а меня оставить за бортом. В твою больную голову не приходила мысль, что меня такой расклад не устроит?       Майки совсем поник. Врач запретил давить на него, но если не сказать всё сейчас — если продолжить блуждать в недомолвках — они никогда не придут к пониманию.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Чтобы снова извинился? Ну извини, — в голосе сквозила печальная ирония.       Манджиро попытался натянуть одеяло ещё выше и спрятаться под ним, но сидящий на одеяле Кен ему помешал. Сано раздражился и вовсе отбросил сползший уголок одеяла, ещё и так зло, словно несчастное одеяло было причиной всех их бед.       Кен придвинулся к Майки поближе, вытянул руку и, положив ту на затылок друга, притянул его голову к своему плечу.       — Не психуй.       — Я не психую. И вообще я извинился. Уходи, — пробурчал Сано в ответ на нежный жест. Темперамент у него не отнять, но вырываться из ласковых объятий он и не думал.       — Уйду попозже.       Майки замер неподвижно в его руках и дышать стал тихо и глубоко — успокоился.       Рюугуджи нередко доводилось носить его на себе, они часто обнимались при встречах, но сегодняшние объятия и те, что были вчера после неловкого секса — они были не такими, как обычно. В них была интимность, которая раньше в их отношениях отсутствовала.       Кажется, теперь будет легче.       — Даже если бы мне сказали, что ты станешь моим убийцей, я бы всё равно тебя не кинул. Таких бездарей, как ты, нельзя бросать одних — потом себе же дороже выходит.       — Это ты сейчас так говоришь. Если бы ты узнал тогда…       — Я узнал и вот я здесь. Тебе этого мало?       Майки шмыгнул носом. Рюугуджи погладил его по спине, успокаивая. Врач предупреждал о шатком эмоциональном состоянии и о бушующих гормонах, так что такая впечатлительность не была для него новостью.       — Только без слёз. Я понятия не имею, что делать, когда ты плачешь.       — В прошлый раз ты прекрасно справился.       — Экстремальные обстоятельства не считаются.       Майки усмехнулся. Да у них прогресс.       — Можно попросить тебя об одолжении?       — Любой каприз, — тут же согласился Кен, чувствуя в себе готовность исполнить любую его просьбу. — Но только в пределах разумного. Магазины сладостей я тебе не куплю.       — Этого не нужно, — он улыбнулся, — Я хочу, чтобы ты нашёл себе парня. Милого, симпатичного, добренького омегу с хорошим характером. Он не должен состоять в бандах, должен уметь готовить и разбираться во всяких этих омежьих штучках — чтоб прям по классике. Найдёшь такого?       Вопреки недавнему желанию выполнить что угодно, что бы Майки не попросил, после такой «просьбы» Кен ощутил в теле сильный прилив раздражения. Сано много глупостей на своём веку сотворил, и, по всей видимости, эта была величайшей.       Кен строго посмотрел на Майки, Майки пятой точкой почувствовал, что сейчас ему влетит.       — Ты же не рассказал мне не из соображения «ему нужен кто-то получше меня»?       — Ну, как тебе сказать… это была одна из движущих мною сил…       — Какой же ты всё-таки идиот, слушай. У тебя гормоны в башке мозги вытеснили?       Кену хотелось бы отвесить ему подзатыльник, но Майки спасли статус больного и обещание не распускать руки.       Майки усмехнулся — на этот раз как-то грустно.       — Ты всегда был традиционных взглядов. Если так хочешь знать, то да, в первую очередь я думал о том, что не хочу рушить дружбу сексом, во вторую очередь о том, что тебе нужен кто-то получше, — Майки потёр ребром ладони слезящиеся глаза. — Откуда мне было знать, что ты оставишь мне выбор.       — То есть ты решил, что я тиран с пунктиком на брак и полное подчинение?       — Почти.       — Да ты и правда дурак. Ты точно со мной четыре года общался? Мы ничего не перепутали?       — Ну хватит, уже как есть!       Дракен не был доволен тем, что услышал, но оставалось только радоваться, что они разобрались с причинами этого маскарада. Теперь надо было решить, что делать дальше.       — И какие у нас планы?       — Планы? — Майки не понял, чего от него хотят, и слегка наклонил голову к плечу.       — Да. Что делать-то будем? Течки теперь будут регулярно, тебе надо будет с кем-то спать, а тянуть тебя будет ко мне. Если ты не хочешь спать со мной, у нас проблемы.       — Можно блокираторами-       — Даже не вздумай. Я оторву тебе руки, если хоть пальцем притронешься к таблеткам. Тебе было недостаточно посаженных яичников, и ты решил сдохнуть молодым?       — Да нет же, я про обычные.       Кен был категоричен. Любые блокираторы — это гормональные препараты, и даже он понимал, что после передоза Майки к ним нельзя ни ногой.       — Давай так: до течки ты находишь себе альфу и спишь с ним хотя бы пару раз, чтобы убедиться, что он тебе подходит (я буду спокоен, что в течку ты не останешься один). Если не получится никого найти — переспим снова. Обещаю, в этот раз будет лучше.       Майки предложение не понравилось. Какое-то изменение в его лице с головой выдало и его страх, и нежелание повторять пройденное вчера вновь.       — Ты не хочешь?       — Не хочу.       — Спать со мной или искать постоянного партнёра?       Быть до конца откровенным оказалось непросто, но Майки ответил честно:       — Не хочу больше заниматься сексом. Это больно и унизительно. С каждым толчком ощущение, будто внутри что-то рвется. Знаешь, как когда на открытую рану давят — вот так же ощущается, только сопротивляться нельзя.       Так вот, что он чувствовал… Это было ожидаемо, но «догадываться» и «слышать рассказ из первых уст» — вещи разные.       Не было ничего удивительного в том, что Майки не хочет. После такого первого раза никому не хотелось бы повторять. Новый партнёр, не знающий об этом случае, может травмировать его ещё больше, тогда всё только усугубится, и Майки, того гляди, получит психологическую травму.       А безопасно ли тогда сдавать его в чужие руки, способные ему навредить…?       — Я понимаю, что страшно-       — Раз понимаешь, не заставляй меня. Давай придумаем что-нибудь другое, — он просил об этом с надеждой на понимание, но какое понимание мог дать ему Кен, когда он просил о невозможном. — Ты скажешь, что это невозможно, да?..        — Да… Прости… Это жестоко, что тебе надо вступать в отношения, когда ты этого не хочешь, но обходных путей нет.        — Не хочу, Кенчик…       В поиске поддержки Майки сам подался к нему и сам его обнял.       Пару минут они просидели в тишине. Кен обдумывал сложившуюся ситуацию, Майки не мешал другу думать и очень надеялся, что думы приведут Кена куда надо.       И они привели. Может даже, привели «куда надо», но точно не туда, куда ожидал Майки:       — Тогда давай попробуем снова? Ты и я, — абсолютно спокойным тоном предложил Кен. Майки дёрнулся в его руках, но он не позволил ему убежать.       — Рехнулся?!       — Не кипишуй, я просто предлагаю.       — Мне этого раза хватило. Или тебе охота снова посмотреть, как я реву? Ты садист?       — В этот раз не будет больно.       — Ты и в прошлый раз так говорил!       — Я так не говорил.       — Ты говорил, что потом будет приятно, но было только больно.       — Прости, — ему не за что было извиняться, но он извинился легко и просто. — Так получилось. В этот раз будет по-другому.       До этого Кен поглаживал Майки по спине, а теперь запустил горячие руки под больничную сорочку и погладил уже голую кожу. Майки был не против: в этих касаниях было что-то утешительное.       — Тебе же нравятся поцелуи?       — Нравятся, и что с того?       — Но если бы я целовал тебя силой, они тоже были бы противными и мерзкими. С сексом то же самое. Пока ты сопротивляешься, будет больно, но когда захочешь сам, это пройдёт.       — Значит, мне всего лишь надо тебя захотеть? Как у тебя, блять, всё просто, — Майки язвительно усмехнулся, словно считал это не осуществимым условием, но в памяти живо всплыли моменты, когда перед течкой от запаха Кена у него подкашивались ноги, и уверенность мигом куда-то улетучилась.       — Когда ты снова начнёшь чувствовать запахи, это будет нетрудно, — словно прочёл его мысли Кен.       — А дружба? Ты мне просто так что ли только что про неё втирал?       — Мы от неё не отказываемся. Будем друзьями и раз в пару месяцев — любовниками, это же некритично.       Майки смолк, обдумывая услышанное. Понятия «друзья» и «любовники» до сего момента у него к одним и тем же людям были одновременно неприменимы.       — Ты так легко об этом говоришь…       — Потому что всё решается куда проще, чем ты себе надумал.       Кен убаюкивающе покачал туловище, к которому прижимался Майки. В его объятиях было хорошо, даже слишком. Майки сидел бы так вечность.       Мозг пытался придумать аргументы «против» затеи Кена, но пока получалось на троечку.       — А если я залечу? У истинных шансы заделать мелкого выше. Я не хочу. В принципе не хочу.       — Презервативы люди на что придумали? Шанс залететь со мной такой же, как и с любым другим альфой. Не придумывай проблемы на пустом месте.       — А ещё я не хочу ни под кого ложиться. Быть подстилкой — мерзко.       — Садись сверху и доминируй в своё удовольствие. Ты вообще зачем сорок поз из камасутры в началке знал? Чтобы сейчас мне вот это втирать? Поза наездника — и вперёд, ни под кого ложиться не надо.       У Майки покраснели уши. Он так редко краснел, а тут… В кои-то веки он отреагировал на что-то мило.       — А что делать с Тосвой?       — А что с ней? Вернёшься с гордо поднятой головой и продолжишь быть лидером. Никто ничего тебе не скажет, я прослежу.       — Но метка…       — Можешь выставить её напоказ — тебе не интересно посмотреть на их лица? Готов поспорить, там будет с чего поржать.       — Тебе смешно, а я омега…       — Всем всё равно на твой пол. Единственный, кого он волнует — это ты сам.       Больше в голову ничего не шло. На любые попытки отнекаться Кен находил исчерпывающий ответ. Это не значит, конечно, что все ответы Майки устраивали, но, как минимум, спорить с ними он не мог.       — Ладно, я согласен.       Кен хмыкнул и растёр тёплое прикосновение по его плечу. Неожиданно Майки отпрянул от него, опёрся руками о его плечи, приподнялся и поцеловал Кена в щёку — наивно так, невинно, хотя глубокие поцелуи ему нравились куда больше.       — Если эта затея провалится, сделаем вид, что ничего не было.       — Как скажешь, — Кен тепло ему улыбнулся, наклонился к самой шее и мягко поцеловал Майки в татуировку на стыке шеи и плеча. — Теперь ты не один, можешь расслабиться.       Майки переместил руки с плеч на шею, подтянулся и обнял Кена настолько крепко, насколько мог обнять не слушавшимися руками.       — Спасибо, Кенчик.