Над скрипящими половицами

Фьюри был первым среди равных из коллекции жуков. Несмотря на оборванный ус, таракан наловчился считывать электрические импульсы оперативнее прочих подопытных и превосходно ориентировался даже в хаотически меняющемся искусственном лабиринте, безошибочно обнаруживая спрятанный в центре крекер в арахисовом масле. Один раз его, правда, съел Раф, но Донни тогда решил не просвещать старшего братца, что за странный привкус у тараканьей награды. — Так-так… Значит, здесь у нас аварийный выход? Очень хорошо, логично-логично, — кивнул себе умник, выводя на чертеже здания новую развилку. Видео было не в HD формате и без звукового сопровождения — всё же есть пределы технических возможностей у того, что можно собрать из хлама и уместить на спинке рыжего таракана. Но — мягкая ухмылка дёрнула уголок губ — изобретение того стоило. Ведь больше никому не придётся рисковать собой, вытягивая короткий жребий, чтобы решить, кто в этот раз отправится на разведку. Улыбка Дона потухла, захватив очи цвета опавшей листвы ломкой осенней изморозью, как и тогда, когда он кое-что понял. Заметил, что чаще всех короткую вытягивает Лео, и не смог не задаться вопросом: «Когда последний раз выпадало кому-то другому? На тренировке? До выхода на поверхность? Раньше?» «Но как так-то? Это статистически нереально, шанс всегда один к трём! Лео что, телепат?» — гадал гений, пытаясь выстроить беспроигрышную стратегию из расчётов процентного соотношения вероятности. Пока не заглянул однажды в мусорку, найдя на дне пустого чёрного мешка четыре зубочистки. Все одной длины. С таким подходом к жребию экстрасенсом быть не нужно, ведь тянут-то по старшинству, начиная с младшего. Лео всегда последним с печальной, мягкой, как небо, улыбкой и тёплым морем в глазах на все майковы смешки и рафовы: «Неудачник!» Это ведь не им приходилось штопать «неудачника» после каждой такой вылазки, дрожащими руками считая миллиметры до артерий и вправляя кости под волевой скрип чужих зубов: «Всё в порядке, Донни. Всё будет хорошо, я поправлюсь, не плачь». Он знал, что братья обожали, когда Лео вот так улыбался, раскрывая перед ними объятия и мурлыча что-то прекрасно-утешительное своим богатым, бархатным голосом. Дон ненавидел эти сцены до тошноты, подкатывающей к гландам. Потому что знал, что руки старшего протянуты к ним, пока в затылок, под синюю маску, ему усмехается смерть. «Ему в затылок, а мне в лицо. Хорошо, наверное, быть Майки или Рафом. Всегда есть над кем поржать, что сломать и что похерить. Ни обязанностей, ни последствий…» И, словно в ответ на последнюю мысль, заныло расстроенной скрипкой потянутое на утренней тренировке запястье. Неразогретые мышцы, неразработанные связки, и пожалуйста! Привычный оборот шестом обернулся уколом пчелиного жала меж пальцев. «Отлично. Просто замечательно. И как сохранять в покое ведущую руку?» — маркер пришлось отложить и поставить запись на паузу. Безумно захотелось кофе, но, как назло, вся батарея кружек, расчерченных кольцами на разных уровнях, оказалась пуста. Придётся идти на кухню. На часах значилось: «13:15» — и мутант едко прищурился, отбив на столешницей дробь. «Там сейчас проголодавшийся, выползший из зала Раф. А значит, и Майки со своей дозревшей тягой к шуткам. Лео у мастера Сплинтера, разглагольствуют о семейных ценностях и перспективах… Кофе или спокойствие? Спокойствие или кофе? Но возможно ли одно без другого?» Зарождающуюся дилемму, с осознанием собственного «я» через призму субъективности взглядов отдельно взятого индивидуума, сводящихся к метафизическому солипсизму с его основополагающей доктриной: «Я есть мир, а мир — это я», прервала скрипнувшая ручка и широко распахнутая дверь. — Привет, Донни! Знала, что найду тебя здесь! И всё смело ураганом безмолвия. Наверное, когда из пустоты зародился первый атом бытия, было так же. Прекрасно и тихо до сбоящего сердца в ушах. Он видел её сотни раз, но всегда словно в первый. И сонные тени под веками, почти прозрачные светлые реснички, густо подкрашенные коричневой тушью, вздернутый носик и россыпь солнечных поцелуев на бархатных щечках (хотелось бы повторить их все). Медные пряди, густые и гладкие, с запахом лета, убраны в тугой пучок, открывающий высокий лоб и тонкие, дугой, брови. Такой открытый и добрый взгляд, такая живая улыбка — словно душа, выглянувшая сквозь жемчужные окна. И за всем этим — аромат свежего кофе, разлитого по чашкам, что она несла. — Эйприл, — выдохнула черепашка, растекаясь по креслу, как шарик пломбира, упавший на раскаленный асфальт.

***

Черточка, последний штрих ярким красным карандашом, и художник окинул творение придирчивым, но полным невысказанной нежности взором. Возможно, через час или два он найдёт в картине изъян, а ещё месяц спустя не сможет взглянуть на разворот страниц без отвращения: «Разве так выделяют тени? Что за убогая фактура? А вот здесь же ясно видно несоблюдение пропорций! Фу». Но сейчас в его глазах сияло ослепляющее материнское чувство к новорождённому чаду и истинно отцовская гордость. Ибо в эту самую секунду он закончил творить историю. Вздох выигравшего генеральное сражение полководца вырвался из груди, и Микеланджело, преисполненный великой волей и одухотворенный неясной печалью, встал. Провел трехпалой ладонью по кричаще-ярким цветам последней страницы комикса и улыбнулся. «Я должен! Нет, я просто обязан!» — благородный порыв чистой души — приобщить недалёких братьев к прекрасному — толкнул его к любимому скейту. Подбросить и запрыгнуть на доску в полете, подхватив «прометеев огонь», как свежевыпеченную пиццу с салями, с тем же почтительным трепетом. — Донни!!!

***

— Я писала работу на эту тему, Донни! Не спорь со мной! Ты хоть раз в жизни можешь просто признать, что неправ?! — она, маленький и хрупкий человечек, нависла над вжавшейся в спинку кресла антропоморфной рептилией живым воплощением праведного гнева. Кулачки упирались в бедра, гневно трепетали ноздри курносого носика, а глаза цвета грозовой тучи метали молнии в мутные стёкла чужих очков. — Н-но, Эйприл, — почти беспомощно взмолился двухметровый монстр (ещё чуть-чуть, и голова скроется в панцирь, оставив снаружи лишь кончик пурпурной ленточки), — Пл-плутон больше не является девятой планетой Солнечной системы… — Является! Является, и я тебе докажу! — она упрямо фыркнула на выбившуюся из пучка прядь, отчего сладкий фруктовый аромат мазнул умника, позволив урвать этот запах. Острый, любимый, самый желанный на свете. — Десятое тело после Эрезы, карликовая… — невнятно пробормотал черепаший ботаник, пока дужки благополучно съехали с маски и шлепнулись на нагрудный пластрон, жалко звякнув. Девушка его, конечно же, не услышала, гневно пыхтя и карабкаясь по шатающейся худенькой лесенке, трижды перемотанной скотчем, к самой верхней полке домашней библиотеки. — Я тебе докажу! Так докажу, и покажу, и разъясню, и вообще на всю жизнь уяснишь, что со мной не спорят! Кед соскользнул, напряжённо скрипнула стремянка, и влажно дрогнули вспотевшие ладони, но не на ту напали! О’Нил лишь хекнула, сощурившись: где-то здесь. Самые толстые, самые пыльные и красочные энциклопедии. Именно с этого томика в том дальнем-дальнем углу она и писала доклад! — Эйприл, осторожнее! — мявкнул встревоженно проигравший. «Ага, Донни! Предчувствуешь поражение? Ну, ничего, ошибки тоже нужно уметь признавать…» — азартно рассуждала девушка, выцепив ноготком корешок, перемотанный скотчем, и дёрнула на себя. — Эйп, не надо! Давай слезай, ты права, хорошо? — Поздно! Хпф! — застонав от натуги, она стиснула край полки для большей устойчивости, — Идти на попятный, Донни! Гунгалла! С боевым кличем на устах Эйприл выдернула упертый том, заехав себе по подбородку, едва не вывихнув тяжестью кисть. — Ой! В следующую секунду случилось сразу три вещи. Крякнула недоломанная, гнутая ступень, чиркнул под подошвой развязанный шнурок, и плотно сжимающие крашеное дерево пальчики сдавили пустоту. — Донни!!! — она взвизгнула, панически отбросив трофей и метнувшись зацепиться за что-нибудь — книжки, шкаф, провод подсветки! Но лишь оттолкнула себя назад, бестолково вскрикнув. Как это бывает в такие моменты, под приступом адреналина мозг безжалостно выдал всё. Два с лишним метра до кафельной плитки, металлический угол хирургического стола, в который впишется затылок — точно темечком, и даже будущий хруст, с которым свернется её юная неуёмная шея. «Молодец, Рыжик, всем всё доказала!» — голосом Джонса, и одновременно с мыслью тело сдавило теплом. Твёрдым, надёжным, отдающим морской водой и шершаво-упругим там, где скула уперлась в бицепс. — Испугалась? — внимательный, открытый взгляд, тёплый, как огонь свечи сквозь янтарную брошь, и такой неожиданно близкий, что она разглядела каждую крапинку золота в радужке. — Нет, — откинувшись на плечо, Эйприл выдохнула в лицо, давно ставшее не просто человеческим, но родным и по-своему красивым в фокусе её расширенных зрачков. Втянула в лёгкие его дыхание, в такт двух сердец, играющих в салочки — от одной груди к другой, так быстро, что звучали почти в унисон. — Дон… — облизанные, влажные губы не закрылись, лишь тянули каждый звук, как мед и патоку, как пытку. — Эйприл… — и околдованный, тот наклонился ниже, не думая, не сомневаясь, лишь удерживая в объятии, под коленями и головой, такую священную и яркую жизнь. Звезду, упавшую с неба. — Я ДОРИСОВАЛ КОМИКС!!!

***

Майки ворвался в обитель науки порывом, на крыльях толкающей в спину музы и скейте, лягнувшем приоткрытую дверь. Влетел и замер, счастливый застать сразу двух ненаглядных жертв читателей! — Я дорисовал комикс! Хотите почитать мой супер-пупер-опупенный комикс?! — сочно, как треснувшая корка апельсина, выплеснулось счастье творца. Жаль, ребята его талант не оценили. — Микки! — пискнула подруга, дернувшись испуганной пташкой, в последнюю секунду сбежав от поцелуя с лучшим другом. — Нет!!! — взбешенным Рафаэлем рявкнул Донни, оскалив верхние резцы в первобытном жесте ярости. И сграбастал с тумбы микроскоп, зашвырнув прибором в безмозглую башку младшего, чьи ноги уже неслись к выходу, заточенные приобретённым рефлексом: «Рявк — бег — скейт». — Да, пардон! Я же не знал! — Убью, придурок!!! — Лео, спаси! Дона Раф покусал!!! Лео!!! — Лео тебя не спасёт! — ЛЕО-О-О!!!

***

«Никого я не кусал, дебила кусок», — проворчал про себя Алый Дьявол, макая унылый чайный пакетик в кипяток и дергая за ниточку обратно, чтобы вода в кружке скорее изменила цвет, почернев под тон его настроения. Пот пах спиртом, пропитав кожу от ногтей обоих пальцев на ногах до скола под ключицей и полотенце, небрежно наброшенное на плечи. Прекрасно ноющие плечи. Дерьмовый денёк не задался с начала или, вернее сказать, с прошлого вечера, а может, даже раньше. Много, много раньше, в тот момент, когда взгляд впервые зацепился за тягучий перекат мышц и отточенно острые жесты, гибкие, словно хлыст, и столь же стремительно-плавные, обжигающе смертоносные и манящие… Настолько, что хочется под них подставиться, прямо под сверкающую сталь, стекающую с изящных запястий дождём и врастающую внутрь костью. Взгляд зацепился. За беззвучный разворот и вытянутую, прорисованную полумраком ногу, от подъёма стопы до дрожащего напряжением бедра. Взгляд зацепился. За наклон головы, полуприкрытый холод спокойного омута в радужках и белоснежный блеск, мелькнувший искрой под танцующим бликом свечей. Взгляд зацепился и поплыл, потухнув в том безбрежном синем океане, что смотрел и затягивал с головой, в самую свою чёртову глубь. В Марианскую впадину. В Ад. Вот с тех самых пор и делились дни темперамента на «паршивые» и «убого паршивые», хотя сегодня, пожалуй, в расписании наметилась брешь. В пару бесценных минут, от воспоминаний о которых в рот набежала слюна, а низ живота скрутило приятной негой, поторопив допить безвкусно-горькую водичку и уединиться с ними в душе. Стройные, как у двухметровой зелёной балерины, ножки растянуты по струнке в стороны, в идеальном шпагате, а корпус склонен ровно, до целующего половицу лба. И можно поставить на разрисованный естественным узором панцирь пятку и надавить, вминая ниже, до клацнувших зубов, чтоб из-под краешка карапакса показался острый кончик маленького светлого хвостика, такого хрупкого, наверняка нежного и чувствительного, абсолютно беззащитного… «Блядь. Стояк». Полотенце с плеч перекочевало на бедра, а чайный пакетик из чашки шмякнулся в мусорку. Раф тяжко вздохнул, чувствуя, что и свои грязные мыслишки стоило спихнуть туда же, к фантику конфеты и стухшим помидорам, да вот только… Фиг. Не получалось. Ни на тренировке, ни в бою, ни во сне, даже за километры прочь, с бутылкой коньяка в руке и плечом к плечу с Кейсом* желания терзали, словно оголодавшие твари, разрывая и жаря внутренности то на открытом огне, то на тихо тлеющих углях. — И, что, блядь, делать? — Да признайся ты ей! — Она мне яйца оторвет. — Всяко легче станет. Я, знаешь, как рыжей сказал, так нутро как насквозь проткнули. И больно, и гной выпускает. — У тебя хоть шансы были, а тут… Вкус отравы в сто крат жарче хлипкого гринфилда стек в пищевод, невольно искушая глотнуть его снова и хоть на миг затушить, забить это жрущее печень и грудь и всё никак не способное доглодать до костей чудовище. День за днём, как в Доновых россказнях из детства, про птицу и метающего молнии полуголого мужика.** — Рафи!!! — треклятая доска вписалась в ножку стола, пошатнув так, что кипяток выплеснулся, ошпарив руку и залив пятном клеенку. Бунтарь лениво, запоздав на полминуты, поморщился и стряхнул капли на пол, скосив мистически-яркую зелень в сторону застывшего зашуганным зайцем скейтбордиста, пиявкой впившегося в предплечье. — Рафи, спаси! Донни меня убьёт! — в лазурно-голубых, огромных и сверкающих первобытным ужасом глазах стояли слезы. Живое отчаяние исказило веснушчатую мордашку, пропитав насквозь и плеснув на старшего поток нефильтрованной мольбы сквозь прорези мандариновой маски. Темперамент криво усмехнулся. — Не по адресу, мелочь, не по адресу. — Ма-айки! Бра-атик! Выходи, я больше не злюсь! Кадык весельчака нервно дернулся, огромные зрачки метнулись к тетрадке, заправленной за пояс, к кухонным полкам и холодильнику… — Иди ко мне, Майки! Давай… Шаги в коридоре звучали всё ближе. К выходу, одному-единственному, ведущему точно к гостиной, из которой послышался шипящий, почти змеиный шёпот: — Давай, сволочь мелкая, а то хуже будет. — Рафи… Бро… Темперамент вновь повернулся к трясущемуся до поджилок братику, и надбровные дуги ломко сменили полярность от сарказма до кавайного умиления. Ладонь со сбитыми в мясо костяшками нежно погладила мокрую щёку. — Ути, Зайка, это что, слёзки? — Угу! — голова качнулась, закивав болванчиком, и к лучам мольбы добавился огонь надежды, вспыхнувшей в тридцать два карата. — Сгинул нахрен, пока я добрый, — процедил вполголоса Раф. И кто бы сомневался, что эффект был мгновенный, как волшебного пенделя? В конце концов, столько лет, усилий, приложенных к дрессировке гадской пакости, не могли пропасть втуне. Бешеный ниндзя выпустил из лёгких воздух с умиротворением столетнего монаха-отшельника, присевшего под еловую сень обратиться к мудрости священного Будды. И глотнул подостывшего чаю, когда что-то зажжужало ему прямо в рот. Ресницы затрепетали, моргнув. Керамика бахнулась в остывшую лужицу, и каменный взгляд рухнул следом. А там, в чёрной пляшущей водице, задорно бултыхалась, перебирая лапками и единственным оставшимся крылом, блестящая жирная сине-зелёная муха. Глубокий вдох… — МИККИ!!!