Над скрипящими половицами

От чашки поднимался пар. Едва уловимый и призрачный, он щекотал чуткие ноздри своей мягкой, бодрящей свежестью, смешиваясь с витающим ароматом лимонника и густым духом благовоний. Пряных, дурманящих, окутывающих пуховым одеялом и греющих изнутри. Дзабутон под коленями. Предплечья покоились на тёмной глади столика, необычно дорогого (даже на взгляд) для их убежища. Напоминание о том, что Хамато Йоши не всегда жил здесь, под землей, довольствуясь лишь красотой духовной. Леонардо не задумывался, но именно в этой комнате родилось его чувство эстетики. Любимая дверь во всём логове. В детстве казалось, что она ведёт в другую реальность, где нет места шуму игр, дурашливым визгам и беготне. Едва переступив порог, ты вдыхаешь спокойствие вложенного в ножны клинка. Безоблачное небо над полем, где реяли стяги и проливали кровь, как вино, но уже всё. Покой отгремевшего грома и предрассветный туман, укрывший долину саваном. Маленький черепашонок осторожно ступал по скрипящим половицам, изо всех сил стараясь не потревожить павших воинов. Прикасался к старинным полотнам, вчитываясь в иероглифы и стремясь впитать в себя мастерство и отвагу самураев из тех времен. Запомнить решительность с которой герои прошлого держались против орды противника, невзирая на раны, разбитые латы и павших товарищей. Кованые сундуки, полные мудрости когда-то позабытых знаний, в свитках и искусстве, выведенном на деревянных дощечках — каллиграфический почерк, рисующий пламя стихов. А стены держали на себе блеск и ярость. Строгость стали, змеящийся шёпот цепей и зубья шипов. Связки метательных игл, сенбонов, ножи и кинжалы, заточенные, смазанные ядом грани сюрикенов с моном клана Хамато на сердцевине. Здесь Лео впервые познакомился со своими сёстрами, самыми верными и надёжными из союзников — с катанами-близнецами, что сенсей подарил ему в день посвящения в ниндзя. В день, когда назвал его лидером и наследником. В этой комнате. Пиала держала холодные пальцы, пропитывая уютным теплом и улыбаясь серебрящимся цветком с самого дна. Вкус мира на пороге войны, утешающий душу зеленый жасминовый чай. — Сегодня я чувствую ясный день на поверхности. И вложил эту мысль в свою медитацию, узрев полёт орла в вышине над заснеженным горным хребтом. Ветер касался моих крыльев, а взор был устремлен далеко за горизонт, и там была лишь свобода, зеленые склоны, полные вод и жизни, и множество чудесных созданий, не тронутых человеком. — Да, отец, эта картина прекрасна, — вежливо согласился юноша, качнув головой, так что концы ультрамариновой маски мазнули по плечу. Гибкий хвост отца рассеянно взметнулся, стукнув по полу, и замер, затаившись за ножкой столика для чайной церемонии. Крыс шевельнул усами и пригладил коготками бороду. — Леонардо? — вопрос прозвучал ровно. Ни волнения, ни осуждения, лишь интерес. — Зачем? — по ровной глади пруда пошли круги от брошенного камня. И сенсей нахмурился, поднеся пиалу к лицу и лакнув благородный напиток. — Я мог бы поставить твоего брата в хаши на час или несколько… Но будет ли от этого толк? Или Рафаэль продолжит, как и прежде, поддаваться пагубным привычкам и подвергать свою жизнь опасности? Не найдясь с ответом, Лео отвёл взгляд от сверкающих глубинной мудростью чёрных бусин. И тоже пригубил чай, молча предлагая отцу продолжить. — Бороться следует не с симптомами, а с болезнью. И болезнь твоего брата — безответственность. А лекарство от неё — его любовь к тебе и вашим братьям. Эта любовь заставит его думать о вашей безопасности и искать способы сделать вас всех сплоченнее и сильнее. Тебе ли не знать этого, сын мой? Юноша дрогнул, с трудом подавив желание вскочить на ноги и выплеснуть закипевший в груди гнев — он до последнего надеялся на какую угодно иную причину, к которой сумел бы подобрать ключ и отпереть запертый внутри здравый смысл. Но нет, всё было именно так, как опасался и предполагал черепаший лидер! — О, сенсей! Вы правда считаете, что Рафаэль осознает важность доверенной ему миссии? Раф?! — Лео стиснул кулаки и посмотрел на родителя со всем терзающим его отчаянием, умоляя понять и изменить приговор. «Я знаю его, отец! Вы думаете, что это благо, но заблуждаетесь! Раф ещё не готов, он не сможет, надорвется, пытаясь, но не сможет!» Причина, по которой Лео никогда не вверит их темпераменту подобное ярмо. Даже случись что… Старший последний вздох потратит, но не позволит взвалить свою ответственность на Рафаэля. Пусть лучше Донни, он осилит. У Алого Дьявола много терзающих душу демонов, но в самобичевании ему нет равных. Огонь не просит прощения. Горит до тех пор, пока есть что-то, что может его насытить, а когда хворост кончается, остается лишь голое пепелище. Раны братьев, назвавших тебя командиром, болят стократ острее собственных. Их слезы капают на кожу плавленым свинцом, а неудачи валятся на грудь горьким, но таким разяще-честным: «Ты должен был предусмотреть». Раф не вытянет. Будет срываться. Попробует запереть, запретив выходить на поверхность и вмешиваться в делишки мелочных людишек, неспособных оценить усилия мутантов по достоинству. Это будет тянуть из него жилы по миллиметру в день, но попросит ли он помощи? Рыча и скалясь, продолжит переть, как танк, круша хребет о цепи долга и неподъемный груз провалов, пока не лопнет, не свалится и не сопьется — ползти сквозь ад в могилу, путая ангела смерти с хранителем. «Нет. Нет, сенсей, пока я жив, я не позволю повесить на него братьев. Ни за что». — Да, Леонардо. Он несомненно напуган, но я верю в него и верю, что он справится, — чем более взвинченным выглядел парень, тем спокойней и уверенней становился его наставник, будто впитывая всю тревогу. Пиала в его лапках не шаталась, норовя расплескать содержимое, а выражение зрачков хранило холод пополам с любовью. — Напуган?! Нет, отец! Это я тут в ужасе! А он… Он в восторге! Может бездельничать и зависать со своим дружком сколько влезет! Ещё и Майки туда затянут! И всем им «Премудрый Леонардо» будет не указ! И раньше не особо, а теперь, когда он ощутил вкус власти, это… — тирада оборвалась о вскинутую ладонь. — Я понимаю, сын мой. И даю тебе слово, если за месяц я не увижу прогресса в его поведении, все вернётся на круги своя. И я применю другие, более жёсткие и менее творческие меры борьбы с безответственностью твоего брата. Но до тех пор я прошу тебя верить в него, как в него верю я. «Конец. Это конец. Ками, я должен был пойти за ним! Обязан был! Тогда, на крыше… Если бы только… Он бы вернулся домой вовремя, и ничего бы этого не было, если бы не моя гордыня!» — он не был честен с собой в этой злости, потому что знал — Рафаэль сам подвёл себя под терновый венец. Вот уже несколько месяцев нарывался на серьёзное наказание, переча отцу и старшему брату. И теперь Леонардо не оставалось ничего другого, кроме как смириться с чужим решением и пожинать плоды. — Хай, сенсей. — Хорошо, Леонардо. Спасибо за чай, ты можешь идти. — Отец? — остановился тот в последний момент, стоя вполоборота в дверях и не решаясь выйти, не уточнив главного. «Зачем тебе? Ну, какая разница?!» — но не спросить он не мог. — Сын? — О каких менее творческих мерах вы говорили? — А какие бы принял ты? — Домашний арест? Неделя аскетизма во всём? — Увы, все эти меры уже были опробованы. Они неэффективны. — Что его ждёт в случае провала? — несмотря на безразличный тон, пальцы сдавили край сёдзи сильнее, с потрохами сдавая хозяина. — Методы, проверенные веками. Физические, унизительные, приводящие в чувство даже самые буйные головы. Я бы не хотел к ним прибегать, но… Уверен, и не придётся. — Да, учитель, — и Лео оставил на пороге той комнаты такой же совершенный поклон, какой оставлял там всегда, прежде чем осторожно задвинуть за собой дверь и выдохнуть вкус благовоний, свечей и зелёного чая. «Не придётся. Я не позволю ему провалиться, даже если для этого понадобится посадить Рафа на цепь и таскать на занятия, дёргая за поводок!» — ЛЕО!!! Спаси!!! Меня убивают!!!

***

Как забрезживший свет в конце туннеля, в темнеющих очах мелькнула синяя полоса спасения, и Микеланджело, вложив в последний рывок остатки сил и выдержки, рухнул, запнувшись о угол ковра. — ЛЕО!!! Спаси!!! Меня убивают!!!  — клещом вцепился он в чужие колени, задыхаясь, но продолжая рыдать взахлёб, обливаясь слезами и потом. Представляя собой жалкое зрелище — распухшая мордашка, лишенная привычной солнечно-рыжей ленты, огромные от ужаса зрачки и пересохшие губы, бестолково давящиеся хрипы. — Микки, панцирь, что стряслось?! — лишь сдвоенным усилием воли и разума лидер удержал катаны в ножнах. «Это дом. Дом. Тут нет врагов. Ни Шреддера, ни других футов, ни крэнгов, Лео. Вы дома!» — руки уже на автомате гладили малыша по макушке, стирали влагу с веснушчатых щёк, отчего её лилось только больше. Сил смотреть сверху вниз в полное соли и страха небо не хватило, и Лео, кое-как отцепив от своих ног ребёнка, сел рядом сам и притянул в утешительные объятия. — Ну-ну, Микки, всё хорошо, я рядом, тебя никто не обидит. В ответ на эти слова в ковёр в считанных сантиметрах от ноги младшего с треском вонзился сай. Его средний штык протыкал, натянув до самой гарды, левую прорезь апельсиновой маски, оставив концы безвольно свисать по сторонам. Майки испуганно икнул, возобновив метания с утроенным усилием, словно пытаясь влезть Лео под пластрон. — Ах, ты… мелкий манипулятор! — с того конца коридора показался возмущенный до глубины души Донни, многозначительно стиснувший новенький шест. — И не надейся даже! — Не обещай, чего не сможешь, Бесстрашный! — вслед за своим оружием из гостиной вылетел сорвиголова, взрываясь играющим мышцами бешенством и ухмыляясь самой отвратной маньячной улыбочкой из бездонного арсенала. — Л-Лео… — раскаявшись во всех грехах бывших и будущих, Микеланджело уткнулся мокрым носом в шею лидера, позорно зажмурившись и предоставив карт-бланш на решение всех проблем. Лео же ощутил себя столетним стариком, мучимым десятью болезнями и возрастной мигренью, но отчего-то стоящим перед песочницей, в которой в пух и прах разругались его груднички-внуки. Образ возник до того живописный, что Леонардо узрел перед собой и сломанную красную лопатку из пластика, и разбитый ею куличик, и даже ощутил запах детской неожиданности в воздухе. Но делать нечего. — Так, парни… Давайте дружно успокоимся…