Голос Ненависти

Детский дом «Радуга», 1995 год.

Стук в дверь. - Войдите! В дверь просунулась рыжая голова мальчика с длинными волосами, и робко проговорила: - Мария Ивановна? Полная женщина с суровыми темными бровями, сильно стянутым пучком на затылке и губами-ниточками поманила Сергея Разумовского пальцем. Сергей вошел, и встал перед письменным столом, за котором сидела воспитательница. Он опустил глаза вниз, ведь он больше всего на свете боялся увидеть гнев в глазах своей учительницы. Мария Ивановна медленно встала из-за стола, и начала расхаживать по своему кабинету от одной стены к другой. Прождав несколько минут Сергей робко проговорил: - Вы меня звали? Мария Ивановна остановилась, и приподняла бровь, словно была удивлена, что мальчик умеет разговаривать. - Да, я тебя звала, Разумовский. Алена мне все рассказала. Во время ночного обхода комнат, она не нашла тебя в кровати. Где же ты был? – почти ласково, с притворной улыбкой проговорила женщина. - Наверное, она просто не заметила меня, - ответил Сергей, пытаясь унять дрожь в коленках. - Не заметила?! Улыбка на лице Марии Ивановны исчезла так же быстро, как и появилась. Она раскраснелась, и уперев руки в стол и повышая голос, она сказала: - Мы кое-что нашли в твоей тумбочке. То, что не должно там находиться. Она открыла ящик стола, и достала оттуда рисунок, на котором была изображена Венера, нарисованная мальчиком-сиротой красным карандашом. - Отдайте! Это мое! – кинулся к столу Разумовский, и из глаз его хлынули слезы. Мария Ивановна снова зловеще улыбнулась, и порвала рисунок на мелкие клочки. Сергей стоял посреди комнаты, раздавленный, униженный и разбитый. - Еще раз я увижу, что ты занимаешься чем-то подобным, ремня тебе не миновать. Ты понял, а, Разумовский? – с победоносной улыбкой проговорила Мария Ивановна. - Я Вас ненавижу. - Что? - Я. Вас. Ненавижу. Сергей стоял посреди комнаты. Слезы продолжали стекать вниз, но он словно не замечал их. Его лицо выражало гнев, и слово «ненавижу» читалось в его глазах. - Да как ты смеешь, маленький поганец! Теперь наказания тебе не избежать! А ну, быстро иди сюда!

Наше время

- И что же было дальше? - А дальше, была боль. Я больше не рисовал. Но когда я переехал в свой особняк, я купил эту картину, и повесил ее на стену. Ее видели все, кто приходил ко мне в дом. Для некоторых это было последнее, что они видели в жизни, но все же они успевали насладиться прекрасным перед неминуемой гибелью. - С кем я сейчас разговариваю? Снова зеленое кресло, снова этот кабинет, снова Рубинштейн. Разумовский с удивлением посмотрел на своего врача, словно не понимал, о чем тот говорит. - Вы же знаете, Птицы нет уже больше года, я не вижу его. - Это не совсем так, не правда ли? Рубинштейн проницательно посмотрел на Разумовского, но тот лишь удивленно поднял бровь. - Олег сказал мне. Он слышал, как вы разговаривали с кем-то в своей комнате, а потом закричали, что-то про «сильнее». Он не совсем понял, что произошло, поэтому сразу позвонил мне, и рассказал о произошедшем. Разумовский рассмеялся немного жутковатым смехом, запрокинув голову назад. Резко опустив голову, он вскочил, и его лицо в миг преобразилось. Дикий, необузданный гнев исказил его прекрасные черты. Подскочив к подоконнику, он смел с него все, что там было. Раздался звук разбитого стекла, и рука Разумовского окрасилась в бордово-красный. Рубинштейн вскочил. - Остановитесь! Что вы делаете?! Несколько секунд тишины. И снова раздался жуткий смех Разумовского. Он смеялся над своей болью, над Рубинштейном и Олегом, над собой и своей жизнью. И смех исчез так же быстро, как и появился, и Разумовский осел на пол. Рубинштейн осторожно подошел ближе. - Вы знаете, что это сейчас было? – спросил Рубинштейн, стараясь найти решение сложившегося положения. - Да, - ответил Разумовский, - я только что сошел с ума. Рубинштейн стоял над Разумовским, не в силах вымолвить слово. - Я вынужден огорчить Вас, но Птица не ушел, он все еще внутри, и Вы не можете отрицать это вечно. Я сообщу Олегу, он будет выполнять мои инструкции в случае острой необходимости, а пока я попрошу Вас рассказать, как Птица появляется, о чем вы разговариваете, и как он влияет на Вас.

Позже вечером

Олег сидел в гостиной и читал книгу. Назвать ее интересной было сложно, но в качестве путеводителя по миру оружия, этот сборник был полон полезной информации. Стукнула входная дверь. Сергей вернулся с терапии. Олег оставил книгу лежать на диване, а сам прошел в холл. Увидев Сергея, он улыбнулся, но улыбка сошла на нет, как только Олег увидел лицо Разумовского. Сергей явно был не в настроении, и что точно, он был не в себе. Глаза горели огнем, он был бледен, и губы растянулись в неестественной улыбке. Олег взглянул в глаза друга, не понимая, что происходит. Разумовский пошел к Олегу, но тот, вместо того, чтобы стоять на месте, попятился назад на кухню. Так они прошли до стола: Сергей – наступая на своего друга, и Олег – пятясь, и пытаясь уйти от сжигающих все на своем пути глаз. Олег зашел с одной стороны стола, а Разумовский остановился у другой. - С тобой все хорошо? – обеспокоенно сказал Олег, пытаясь не выпускать из виду руки своего друга. - Со мной все прекрасно, но Рубинштейн считает, что это не так. И все благодаря тебе, - тихо проговорил Разумовский, - ведь это ты сказал ему про меня и мои разговоры в комнате. Тишина. - Сергей, пойми, я не мог ему не сказать, я ведь волнуюсь за тебя, чтобы ты не делал. И единственное, чем я могу тебе помочь… Единственное, что я мог сделать… - Ты мог просто не говорить! – закричал Разумовский. Ты мог просто промолчать! Откуда ты знаешь, что я делаю в своей комнате, с кем разговариваю, это не твое дело! - Да если бы не я, ты бы уже давно загнил в обнимку с бутылкой портвейна и пачками лекарств! – криком ответил ему Олег. Как ты не понимаешь, я не хочу причинять тебе боль, я просто хочу видеть тебя счастливым… - Пока ты здесь, я не могу быть счастливым. Проваливай. Лицо Разумовского не выражало ничего, кроме гнева, и гнев разъедал его изнутри, словно кислота. - Что? - Проваливай! Олег не мог отвести глаз от Сергея, надеясь на то, что это была шутка. Но Разумовский лишь мотнул головой, и направился к лестнице наверх. Олег стоял один на кухне, оглушенный криком. - Не надо меня заставлять, я уеду сам.