Любимчик (宠逆)

Тан Сянси ненавидел молчаливое сопротивление, такое поведение Су Цихэна как будто возвращало их к начальному этапу их отношений и ужасно тревожило Тан Сянси. Он протянул руку, но Су Цихэн отшатнулся. Мужчина разозлился, жёсткой рукой вернул его обратно и грубо, почти кусая, поцеловал. Су Цихэн вырывался, но его не отпускали, схватив его за подбородок с такой силой, что вполне мог остаться синяк, и вынуждая от-крыть рот. Язык Тан Сянси нетерпеливо проник в рот парня и устроил внутри настоящую охоту за языком Су Цихэна, который всячески пытался ускользнуть и отодвигался вглубь: ты преследуешь — я прячусь, я прячусь — ты догоняешь. Преследование продолжалось до тех пор, пока отступать было уже некуда; в глубине глотки язык Су Цихэна, как обычно поймали, опутали и вытянули к зубам. Слюна полилась рекой, обессиленный Су Цихэн перестал сопротивляться, но и на поцелуй не отвечал. Его смирение не просто не понравилось Тан Сянси, напротив, только сильнее разозлило. Он перестал терзать губы парня и насмешливо сказал: — Ты из себя целку-то мученицу не строй, когда это у тебя не вставал во время ебли? — … Э… На самом деле подобные шутки были привычны, мужчина частенько отпускал пошлые фразы в постели, нашёптывал скабрезности ему на ушко, когда трахал; и Су Цихэн тоже реагировал по-разному: смущался, мучительно стыдился, чувствовал себя беспомощным… а в последнее время находил в них даже какую-то запретную, тайную сладость, но сейчас это было не так… Сейчас было больно. Эта боль не разрывала сердце сразу, а словно… постепенно расщепляла его напополам. Как будто душа мгновенно покинула тело, и от этого Су Цихэн впал в растерянность, смутно чувствуя, что вот-вот задохнётся. Словно оказавшись в безвоздушном пространстве, он открывал рот, пытаясь вдохнуть, но кислород туда не поступал, и ему казалось, что он сейчас умрёт. — … Су Цихэн? Тан Сянси понял, что с парнем не всё в порядке. На его лице появилась тревога, но Су Цихэн оставался неподвижным, и сколько бы он его ни звал, он не откликался. «Как больно. Как больно. Как больно. Вроде бы ничего не болит, но почему так больно?» Парень застыл как бревно, и тревога Тан Сянси сменилась раздражением. Повинуясь вспышке гнева, он вновь наклонился, и на этот раз поцелуй действительно превратился в укус; мужчина был похож на всесильного монарха, стоящего на вершине пищевой цепочки, использующего зубы в качестве оружия и добивающегося, чтобы пища наконец покорилась ему. Впервые Су Цихэн почувствовал, что у него во рту что-то настолько отвратительное, что его затошнило. Однако мужчина заткнул ему рот, отчего ему стало так плохо, что захотелось плакать. Но он не плакал. Никто не беспокоится о нём, не так ли? Так сказал мужчина. Он ничего не мог поделать с переполнявшим его отвращением и на чистых рефлексах зло укусил мужчину за язык. -! Почувствовав боль, Тан Сянси немедленно убрал язык. Крови не было, но боль была достаточно сильной, и это огорчало и злило. Избалованный с детства, он и представить не мог, что кто-то посмеет дать ему такой грубый отпор, как это возможно? Он еле удержался, чтобы не дать парню оплеуху. Если бы враждебность, сконцентрированная в его взгляде, могла материализоваться, Су Цихэн поверил, что сейчас он был бы разорван на тысячи кусков. Ну и что? Ему было всё равно. Он не пытался быть жестоким, и боль мужчины не превзошла его боль. Злой Тан Сянси вытер слюну с уголков рта: — Су Цихэн, не наглей. Су Цихэн равнодушно ответил: — Ты ведь никогда не считал меня равным себе? — О чём ты? «… Ты был моей верой». И в этот момент Су Цихэн вдруг образумился и подумал: «Разве вера не означает, что верующие благоговейно преклоняют колени перед верховным Божеством и чтят его, не претендуя на непременную благосклонность? Что же можно сказать о такой жизни?» Это так отвратительно, так… невыносимо. А самое ужасное, что он сам до этого довёл. Он не услышал ответа и предпочёл сам разрубить этот узел: — … Извини. Тан Сянси полагал, что он извиняется за свой выпад. Добром и мягкостью от него всегда можно было добиться всего. Вот и сейчас, поскольку Су Цихэн сам признал, что неправ, он не стал его наказывать. Но острая интуиция вопила, что всё происходит неправильно, только он не мог объяснить себе, что именно пошло не так. — Я с нетерпением жду твоего концерта. Он хотел закончить разговор на этой фразе; Су Цихэн согласно угукнул, но Тан Сянси почувствовал себя не очень уверенно и взяв парня за руку, добавил: — Я знаю, что ты чувствуешь себя несчастным, но таков этот мир, не торопись, потерпи, понимаешь? Не сдавайся, и за твоё терпение тебе воздастся сторицей, пусть чужая критика не сломит твоего упорства, в тебе есть этот потенциал… Мужчина говорил что-то ещё успокаивающее, но Су Цихэн ничего не слышал и не воспринимал. Его губы тряслись, он ничего не говорил и только кивал головой. Вроде бы он всё понимал: позицию мужчины и свою позицию. И больше не хотел понимать. *** Тан Сянси не считал себя неправым. Он сказал всё по существу и дал парню суровый анализ. Су Цихэн ещё молод, кроме того, он прежде был под его защитой, а теперь вышел на передовую линию фронта, ему ещё предстоит столкнуться со многими вещами, и тогда он поймёт, что весь это мир состоит из смеси правды и лжи. Все люди поклоняются идолам, потому что ищут духовной опоры. О тех анонимных постах в интернете, даже не видя их, можно сказать, что знаешь их уже восемьсот лет: группа левых аккаунтов, никчёмные люди, которые манипулируя цитатами, вырванными из контекста, критикуют и навешивают ярлыки; это кучка пустозвонов, последнее, что им нужно — это правда. Но он действительно говорил серьёзно. Раньше Тан Сянси не придавал значения таким вещам, но последнее время Су Цихэн его очень сильно тревожил. Он не знал, что с ним делать: проявляя к нему доброту, он боялся потерять рассудок; но если он бывал с парнем жесток, потом чувствовал себя ещё хуже. Он ненавидел такое чувство неполноценности, из-за которого его личность раздваивалась… Тан Сянси вздохнул. Пожалуй, надо немного остыть и несколько дней отдохнуть друг от друга. И заполнить эту паузу тем хвалёным свиданием вслепую. Лоу Ин знала, что такие вещи делаются постепенно, особенно когда это касается её своенравного второго сына, поэтому не ожидала сразу слишком многого и сделала свидание под видом встречи старых друзей, на которой младшее поколение как бы невзначай знакомится друг с другом. Поскольку Тан Сянси управлял компанией, связанной с театральным искусством, естественно, он был всегда окружён красивыми и не сказать, чтобы слишком недоступными женщинами. Девушку сыну она выбрала хорошую, и хотя внешне довольно заурядную, однако вполне способную рожать. К тому же, девушек, воспитанных в порядочных семьях, видно сразу, они отличаются более естественным поведением и не могут тягаться в двуличности и подхалимаже со знаменитыми актрисами, стремящимися охмурить богатого жениха. Тан Сянси считал себя бисексуалом, для него что женщина, что мужчина, никакой разницы. Но для создания добротного семейного фасада лучше всё-таки найти женщину, нежели всю жизнь заниматься мужеложством. Если подумать, то таким образом он не станет изгоем. Пока он неспешно потягивал виски, Лоу Ин исподволь начала: — Мне кажется, она превосходная девушка, будет стыдно, если ты всё испортишь, и она достанется кому-то другому. — … — Тан Сянси, — Узнаю мою родную матушку. Лоу Ин воскликнула: — Когда я была беременной, ты должен был родиться в августе! Я так боялась, что ты умрёшь внутри меня, что делала обследования едва ли не тысячу раз. Я не хотела делать кесарево, я просто ждала и ждала, и наконец, отошли околоплодные воды и влагалище раскрылось, но ты оказался слишком крупным и застрял ровно на три часа, ещё немного, и мне бы разрезали живот, а я не хотела, чтобы на животе остался шрам! В конце концов мне расстригли ножницами промежность. К счастью, ты не задохнулся окончательно, но этот период гипоксии дурно повлиял на тебя, наверное, поэтому у тебя с детства был такой… несносный характер. Тан Сянси открыл рот: — … Ну и дела. Рассказ матери был слишком натуралистичным, а он не был глупым Су. Но в каком-то смысле его мать действительно великая женщина. Пристрастия второго сына уже давно терзали материнское сердце Лоу Ин, и единственным способом, которым Тан Сянси мог проявить сыновнюю почтительность, это позволить ей причинять ему боль. Лоу Ин отпила глоток воды, пригладила свои длинные волосы и продолжила: — На самом деле я знаю, что тебе нравятся и мужчины, и женщины, твоя мама не собирается в это вмешиваться. Но ты сам видел, как в семье относятся к Тан Цзю (Тан Сянван, по прозвищу Цзю — «девятый», племянник, сын сестры отца). Наша семья до последнего вздоха боролась за наше нынешнее положение, не заставляй нас снова задыхаться. Лоу Ин помолчала и добавила: — Иначе, лучше бы ты задохнулся в моей матке. — … Опять эти слова о последнем вздохе, прямо-таки проклятие какое-то. Тан Сянси промолчал, и в это время раздался звонок телефона. Он принял вызов. Это была Ю Я́сюэ (актриса, маленькая Лоу Ин), она сообщала, что съёмки фильма во Франции закончены, и она возвращается через несколько дней… Ещё один человек, который борется за себя до последнего вздоха. Тан Сянси сказал, что встретит её в аэропорту и отключился. Лоу Ин спросила: — Кто звонил? Тан Сянси: — Твоя подруга Ю. — Сяо Сюэ! — воскликнула Лоу Ин, — Почему ты не дал мне поговорить с ней? Этот сукин сын, я хочу ему яйца отрезать… Хотя она имела в виду бывшего мужа Ю Ясюэ, у Тан Сянси болезненно поджались яйца. Отношения между Лоу Ин и Ю Ясюэ всегда были чрезвычайно тёплыми, практически родственными, но сейчас, когда актриса всеми силами старалась отделаться от воспоминаний о бывшем муже, при встрече трудно будет избежать неловкости. — Давай созвонимся с ней потом, сейчас она в международном роуминге, звонок обойдётся очень дорого. Лоу Ин хмыкнула. Малобюджетный художественный фильм, где снималась Ю Ясюэ, отсняли быстро, но монтаж был длительным и трудоёмким, потому что каждый шаг каждого героя в каждой сцене должен быть тщательно выстроен и схвачен. Конечно, за последнее отвечают актёры, режиссёр отвечает за съёмки, а монтажёры, как безымянные герои, отвечают за конечный результат. Тан Сянси отдал распоряжение команде готовить приветственный банкет в честь прибытия Ю Юсюэ, а затем перезвонил дяде Гуаню: — Ты поедешь со мной встречать её. Дядя Гуань в недоумении возразил: — А я-то здесь при чём? — Я, как твой босс, устраиваю приветственный банкет, должен же быть кто-то, кто всё подготовит, — ответил Тан Сянси, — У Чэнь Чжу жена должна вот-вот родить, им надо больше времени проводить вместе, чтобы ребёнок не родился в отсутствие отца. Дядя Гуань покачал головой: — Сынок, пожалей мои годы, сначала твоя мать истребляла мою печень, но этого мало, теперь сын принял эстафету у матери и продолжает губить остатки моей печени… — Да будет тебе, на днях пришлю тебе коробку укрепляющего с женьшенем, подлечишь свою печень… Дядя Гуань шумно вздохнул: — Ох уж, этот женьшень… Тан Сянси рассмеялся. На самом деле все эти приветственные банкеты не что иное, как шумные сборища людей, дорвавшихся до возможности выпить вместе с выдающимся режиссёром, которого на съёмочной площадке все привыкли видеть брутальным, беспощадным и грубым. Режиссёр же, как правило, желал непременно выпить с продюсером (спонсором), поэтому, чтобы никто не мог напоить босса, все брудершафты дядя Гуань обычно принимал на себя. Да и не ради банкета всё затевалось. Просто Тан Сянси почему-то… вдруг захотелось найти способ свести двух упрямых влюблённых, чтобы они наконец-то были вместе. Для этого он и настоял, чтобы дядя Гуань поехал с ним в аэропорт. В этом заграничном фильме, кроме Ю Я́сюэ, снимались безвестные дебютанты, а так как Ю Ясюэ давно покинула большой кинематограф, они не опасались встретить в аэропорту толпы фанатов. Пассажиры спокойно выходили группами по два-три человека, и хрупкая женщина в тёмных очках вполне могла затеряться среди них, если бы дядя Гуань не знал её слишком хорошо. — … Я́сюэ? Удивлённая женщина сняла тёмные очки: — Брат Сяо Хэ? Бросив косой взгляд на Тан Сянси, она, вероятно, поняла, в чём дело, и вздохнула: — Давно не виделись. Гуань Люньхэ: — … Да, давненько. Когда встречаются старые знакомые, вся любовь и ненависть, все глупые упрёки исчезают, остаётся только это: «Давно не виделись». Как бы ни был речист дядя Гуань, но перед лицом женщины, которую не видел столько лет, он сначала онемел, а потом неожиданно выпалил: — А ты постарела. — Пф! — фыркнул Тан Сянси, а обалдевшая Ю Ясюэ вытаращила глаза на старого нахала, а потом размахнулась дорогой брэндовой сумкой и треснула дядю Гуаня по башке: — Ну ты хорош! После стольких лет не нашёл ничего лучше, как опозорить меня! Кто тут постарел, а? Кто постарел? Она наступала и била его сумкой, как ни уворачивался Гуань Люньхэ, но ему перепало не слабо: — Ай-ё, моя девочка, это я постарел! Я старый! Ай, не бей меня, я — старая, дешёвая рухлядь, а твоя сумка такая дорогая, побереги её! На них с изумлением смотрели проходящие мимо пассажиры. Обычно Ю Ясюэ только на сцене играла безумную ярость, а в жизни всегда была кроткой и спокойной женщиной. Несмотря на весь её темперамент, она никогда не бывала похожа на фурию; однако эта парочка всегда сосуществовала как девчонка с открытым и упрямым характером и мужчина, уступающий её капризам, но тем не менее, сохраняющий надлежащую дистанцию. Незаметно для них прошли десятки лет, и каждый прошёл через свои радости и печали. Ю Ясюэ остановилась, глаза её были на мокром месте: — Да, мы состарились. Мы все стареем, никто не может схватить и остановить ускользающие сквозь пальцы года, они пролетают, как ветер и только украшают холодным инеем наши виски. Тан Сянси поспешно перевёл разговор на другое: — Ты постриглась. Ю Ясюэ улыбнулась: — Да, в соответствии со сценарием и образом, взяла вот так и одним махом отрезала. И Ю Ясюэ жестами показала, как именно она это сделала. Раньше она представала в образе красавицы с длинными волосами, потому что Лоу Ин была такой, но теперь ей захотелось перестать быть тенью Лоу Ин и стать самой собой. — Я надеюсь, что этот фильм добавит мне вторую «Золотую лошадь», а возможно, и приз на Каннском кинофестивале, я поставлю их парочкой на заветной полочке. Ю Ясюэ подразумевала, что на этом можно будет поставить красивую точку в своей актёрской карьере. — Пойдёмте, выпьем пива!