Любимчик (宠逆)

Банкет по поводу завершения съёмок фильма покатился по накатанной дорожке: жаркие споры, караоке; даже если съёмочная группа состояла из людей далеко не молоденьких, всё равно все придерживались этого старого, проверенного сценария. Ю Ясюэ обладала приятным тембром голоса и хорошей дикцией, только интонировала не вполне чисто, и поэтому не очень любила петь. Но сегодня был редкий случай, когда она взяла микрофон: — Когда шли съёмки, я слышала, как люди в караоке выбирали один и тот же клип, говорили, что это ваш новенький, и все его очень хвалили! Все захлопали, на экране появилось название песни: «Люблю себя». За стеклянной витриной стоял худощавый молодой мужчина, вокруг него происходила какая-то весёлая, праздничная суета, но он стоял неподвижно, словно отгороженный прозрачной стеной одиночества, и только открывал и закрывал рот: — … Говорю сам с собой по привычке, Чувства закрыв на замок; Говорю с собой, как с посторонним, Спасибо за заботу, но почему-то слёзы текут… Мимо витрины проходили люди, весёлые и грустные, но он был отделён от всего мира стеклянной перегородкой, и никто не обращал на него внимания; неподвижный, он источал своё одиночество, провожая глазами проходящих мимо печальных женщин, счастливых девушек, брошенных мужчин, и вот, наконец, он спел: — Я отвернулся, не завидуя чужой любви, Их будущее — не моя забота. Я очистил память от прошлого Мне легко, на душе — простор. Воспоминаний пыль я сдуваю прочь, И прощаний слова — ни к чему… Собираю в посылку все твои вещи, Отправляю их прочь, но строку адресата Навсегда оставляю пустой. Песня отзвучала, на смену ей пришёл уличный шум; к витрине подошла женщина и обратилась к своему спутнику: — Тебе не кажется, что тебе бы подошёл этот костюм? В этом городе, переполненном людьми с разбитыми сердцами, он — всего лишь манекен в витрине. И он любит себя. Пела Ю Ясюэ так себе, но все привычно восхваляли её: — Снять фильм, надо снять фильм о поп-звезде с тобой в главной роли! Ю Ясюэ повернулась к Тан Сянси, кокетливо прильнула к нему и заглядывая в глаза, слащаво протянула: — Директор Тан, вы мне дадите снять фильм? Тан Сянси только сейчас опомнился и подхватил реплику: — Дорогая Ю, если ты хочешь снять фильм, разве я посмею воспрепятствовать? Всё равно, не он, так его мать воспрепятствует. Но Ю Ясюэ знала себя, у неё нет таких амбиций, это была просто шутка: — Да ладно, брось, я боюсь, что компания понесёт такие жуткие убытки, что обанкротится. Это будет слишком бесчеловечно, если в таком возрасте нам будет некуда деваться! Все рассмеялись, а Гуань Люньхэ с лёгким замешательством смотрел на неё, словно узнавая заново. Она взращена и выпестована им и Лоу Ин, но, возможно, он слишком долго её не видел, или у него есть пробелы в памяти, однако… внешне женщина по-прежнему очень напоминала Лоу Ин, но поведение и жесты были совершенно другие. Она — Ю Я́сюэ, а не маленькая Лоу Ин. Тан Сянси хранил молчание. Эта песня ему хорошо знакома, он постоянно слышал её на репетициях молодого человека, но полностью законченный клип увидел впервые. Режиссёр был опытным мастером своего дела, Тан Сянси не беспокоился за результат, и действительно, снято было неплохо. Сценарий клипа напоминал сюжет иностранной новеллы: высокомерный принц остался недоволен камзолом, сшитым для него портнихой, и бросив его на пол, растоптал её труд. В отместку портниха прокляла его, и он превратился в манекен в витрине… И тут режиссёр очень удачно трансформировал зажатость певца в ауру пустоты и одиночества, в которой существует манекен. Но внутренний голос подсказывал Тан Сянси: нет, это не трансформация и уж тем более не актёрское мастерство Су Цихэна, это и есть настоящий он. Это его душа. Независимо от количества репетиций и от того, насколько это выразилось внешне, его суть осталась неизменной… Это был точно такой же взгляд, как в тот день в его кабинете. Тан Сянси встревожился, но он не мог объяснить, что именно его встревожило. Он сказал, что ему нужно уйти, никто не стал ему препятствовать, ведь в присутствии босса люди неизбежно чувствуют некоторую скованность. По идее Гуань Люньхэ должен был откланяться вместе с ним, но он решил остаться. Тан Сянси вызвал водителя и садясь в машину, сказал: — Поехали к Су Цихэну. Водитель знал дорогу, поэтому без лишних вопросов завёл мотор. Тан Сянси отправил сообщение в LINE, чтобы парень спускался в подъезд. Они не виделись две недели. Су Цихэн, как обычно, легко привёл себя в порядок, собрался и без всяких истерик вышел из дома. Садясь в машину, он кивнул водителю и уважительно поклонился Тан Сянси: — Директор Тан. — Угу. Большинство людей так к нему и обращались, он не считал это странным, вот только тон слишком незнакомый; возможно ему показалось, но в вечерних сумерках при рассеянном свете уличных фонарей невозможно было рассмотреть выражение лица парня. В атмосфере как будто сгущался холод. Тан Сянси сухо покашлял и неожиданно для себя произнёс: — Давно не виделись. Су Цихэн онемел. Всего-то две недели, разве это давно? Но раз мужчина так считает, он не стал спорить и послушно повторил: — Давно не виделись. Совсем как дядя Гуань и Ю Ясюэ недавно в аэропорту, только время разлуки разное. Чтобы скрыть внезапное смущение, Тан Сянси отвернулся к окну и молчал весь остаток пути. *** Тан Сянси уже привык приводить парня к себе домой. Он бросил взгляд на часы — девять вечера, ещё довольно рано. Ю Ясюэ прилетела в четыре, они пообедали, потом пели песни, допоздна не засиделись. Принимая во внимание щепетильность Су Цихэна в отношении племянника, они по обоюдному согласию устраивали все свои дела после десяти вечера. Тан Сянси не ожидал, что кролик сегодня и не пикнет, такой покладистый, что даже слишком. Биоритмы Тан Сянси уже сложились в удивительную традицию: по его ощущениям заниматься чем-то в это время ещё рановато; однако парень, как будто на автомате, уже раздевался сам. Тан Сянси посмотрел на него, и у него вдруг возникла странная ассоциация с манекеном из клипа. Он взял парня за подбородок и приподнял его лицо. Выглядел молодой человек неплохо, но усталость из-за усиленной подготовки к концерту всё-таки была заметна. Трахаться не очень хотелось, поэтому Тан Сянси взял парня за руки и усадил на диван. Присев рядом, обнял: — Давай попозже, я только что изрядно выпил, боюсь, у меня не встанет. Су Цихэн: — … Надо же, он и вправду привык к умению мужчины совершенно невозмутимо произносить такие вещи. Сначала Су Цихэн хотел спросить, может ему просто отсосать? Но едва представил себе эту картину, как его едва не вырвало, нет уж, пусть будет просто секс. Сейчас, сидя полуголым в объятиях мужчины, он испытывал нестерпимый зуд по всему телу, словно в него вонзались длинные шипы. Когда-то он уже испытывал такое отторжение к мужчине, но потом это прошло и было даже хорошо, но теперь… Не настолько тяжело, как раньше, по крайней мере, ему удавалось скрыть отвращение. А может, это просто выросло его актёрское мастерство? Он не знал. Он просто сидел; сидел и не сопротивлялся, только чувствуя всё бо́льшее смущение под пристальным взглядом мужчины. Наконец, он не выдержал и спросил: — У меня… что-то прилипло к лицу? Ну вот, кролик сказал что-то такое, что присуще именно ему. Тан Сянси ущипнул его за нос и рассмеялся: — Ты такой милый! Су Цихэн сразу вспомнил ту глупую шутку, имевшую хождение в годы его детства: «Ой, ты такой милый, жалко, что никто не любит!» Он вздрогнул, Тан Сянси с недоумением спросил: — Что, кондиционер слишком сильный, холодно? И сразу стал искать пульт от кондиционера. Су Цихэн наблюдал за его поведением с очень сложными чувствами. Этот мужчина, который никогда ни с кем не считается, в конце концов относится к нему не так уж плохо. Надо успокоиться и хорошенько подумать, ведь по сути в его словах, сказанных в тот день, не было ничего абсурдного, всему виной его собственная бессмысленная настойчивость… Маэстро Цуй Хэчен как-то сказал: «Для молодого человека совсем неплохо быть настойчивым, но если при этом он не обладает достаточной силой, он будет выглядеть просто глупым, импульсивным и неопытным. Ты не хочешь смириться? Это абсолютное благо, проведёшь десять лет на востоке, десять лет на западе, и если будешь по-прежнему настаивать на своём, в один прекрасный день твоя настойчивость вернётся к тебе прибылью с хорошими процентами». У Су Цихэна и в мыслях не было ни прибылей, ни процентов, он просто хотел быть честным. Внешне его размышления выразились в шевелении губами, этого оказалось достаточно, чтобы постившийся две недели Тан Сянси немедленно отреагировал. Он припал к губам парня, целуя, он искренне не хотел торопиться, но как обычно, его подвела собственная похоть. Он ведь сам решил, что парень будет его единственным партнёром, поэтому целых две недели ни с кем не сбрасывал напряжение. Возбуждённый мужчина навалился на Су Цихэна, впопыхах освобождаясь от одежды и потираясь через трусы своим членом о его. Су Цихэн тихо постанывал в ответ, чувствуя, что его физическая оболочка совершенно не испытывает отвращения к происходящему и отвечает естественной твёрдой эрекцией. Великий гуру секса Хризантема Премудрая утверждал: «Нет ничего постыдного в том, чтобы быть честными перед своими сексуальными потребностями. Три главных влечения рода человеческого — еда, сон и секс — всё это врождённые плотские потребности, и к любви они не имеют никакого отношения. Ровным счётом никакого». Они обнимались, тёрлись друг о друга всей кожей, прижимались пах к паху; Тан Сянси потянулся за поцелуем, но Су Цихэн неосознанно отвернулся и сразу начал громко стонать, чтобы этим завуалировать нежелание целоваться. Тан Сянси этого не заметил, отвлёкшись на звук вставляемого в замок ключа, но потом, влекомый инстинктом, не обращая ни на что внимания, настиг наконец губы парня; в этот момент в комнату кто-то вошёл и изумлённо воскликнул: — Тан Сянси! Казалось, человек не может поверить в то, что видят его расширившиеся глаза: — Ты… ты… кхе-кхе! Он подавился воздухом, закашлялся и начал задыхаться. Тан Сянси вскрикнул: — Брат! Он поднялся с Су Цихэна, торопливо натягивая обратно одежду. У Тан Сянчжи (старший брат Тан Сянси) астма, после долгих лет лечения у него уже давно не было приступов. Со своими Тан Сянси никогда не был тем самовластным львом, повелевающим стихиями, каким был за пределами семьи. — Так, тихо, спокойно… У тебя лекарство с собой?! В какой-то момент он обернулся на Су Цихэна и вдруг заметил, что тот смотрит на его брата… как-то очень странно. Этот взгляд не поддавался описанию: не испуганный, вовсе нет, а такой внимательный, словно парень хотел рассмотреть и сосчитать все поры на лице Тан Сянчжи. Сомнения перетекали в недоверие, но сейчас не было времени вдаваться в подробности, он поспешно приказал: — Уйди в другую комнату. Су Цихэн не шелохнулся. — Ты обалдел что ли?! — Тан Сянси толкнул его. Су Цихэн очнулся, торопливо подобрал разбросанную одежду и пошёл, куда сказали. Но и проходя мимо, он не спускал глаз с Тан Сянчжи, а тот в свою очередь провожал взглядом Су Цихэна, словно лишний раз хотел убедиться, что глаза его не обманывают, и перед ним несомненно мужчина. Что касаемо того пристального взгляда, которым парень беззастенчиво разглядывал его, то Тан Сянчжи это не интересовало, сейчас ему было необходимо срочно решить куда более важные «домашние дела». Он достал ингалятор, побрызгал в рот лекарством и подождал, пока дыхание не стало свободнее. Тан Сянси воспользовался этим моментом, чтобы перестегнуть криво застёгнутые пуговицы на рубашке, хотя от этого его вид не стал менее жалким. Тан Сянчжи положил руку на грудь, глубоко дыша. После нескольких попыток заговорить он был вынужден оставить эту идею из опасения, что приступ может повториться. В комнате повисло тяжёлое молчание, ни один из братьев не решался заговорить первым. Тан Сянси терзался сожалениями о том, что у каждого из Танов были ключи от его дома и он, естественно, никогда не запрещал навещать его в любое время. Просто так сложилось, что он никогда не приводил домой своих постельных грелок, для этого у него была отдельная «конспиративная» квартира. А тут неожиданно ослабил бдительность, и тут же был пойман с поличным. Он принёс брату воды: — Как ты себя чувствуешь? Тан Сянчжи уже протянул руку к чашке, но услышав вопрос, опять почувствовал, что его охватывает гнев. Длительная болезнь приучила его сдерживать негативные эмоции, поэтому он усилием воли сдержался: — Я обеспокоен твоим сегодняшним положением. Ну-ка, посчитай, как давно мы с тобой не виделись? Действительно, очень давно, оба были заняты, и Тан Сянчжи даже успел за это время жениться. Тан Сянси мог бы навестить брата с женой, но не сделал этого; мог бы в конце концов позвонить, тем более, что на Тан Сянчжи сейчас возложены большие нагрузки семейного бизнеса Танов. Но в последнее время Тан Сянси был занят тем, что потакал желаниям матушки устроить его женитьбу, чтобы успокоить её душеньку, и совсем упустил из виду отношения со старшим братом. Он почувствовал себя виноватым. — Ладно, забудем, — Тан Сянчжи вздохнул. Характером брат пошёл в их отца: такой же серьёзный, старательный и трудолюбивый. — Ты уже взрослый, — продолжал Тан Сянчжи, — У тебя есть своё собственное мнение, ты можешь делать, что хочешь, и никто тебе не указ… Но если я не ошибаюсь, это ведь мужчина? — … Да. Тан Сянчжи снова испытал приступ удушья. Справившись с ним, он спросил: — Ты гей? — Нет, — очень быстро возразил Тан Сянси. Тан Сянчжи недоверчиво заломил брови, и Тан Сянси, страшно смущаясь, поспешил разъяснить брату: — Я би, бисекуал… Ну, это, на два фронта значит, и мужчин, и женщин могу. Тан Сянчжи изумлённо округлил глаза, как будто брат вдруг заговорил на инопланетном языке. Он знал о разнополых и однополых отношениях, а тут, оказывается, существует ещё какая-то бисексуальность. Впрочем, он понял главное: — Ну, если уж ты можешь с женщинами, зачем тебе мужчины? Как мог Тан Сянси объяснить ему, что когда трахаешь мужчину — это совершенно иные ощущения? Если Лоу Ин, сама в прошлом актриса и руководитель компании исполнительских искусств, кроме того, повидала и мир, и людей, то брат всегда занимался только официальным бизнесом семьи Тан и никогда не выпячивал свою личную жизнь, её богатство и роскошь. Естественно, он не был в курсе, какими методами Тан Сянси «воспитывает» своих артистов. Хоть он уже давно не маленький ребёнок, но рассказать все эти бесстыдные вещи, глядя брату в глаза, у Тан Сянси совести не хватит. Его молчание обеспокоило Тан Сянчжи: — У тебя всё так серьёзно? — Что именно? — С этим мужчиной… У тебя с ним серьёзно?