Любимчик (宠逆)

В современных домах очень плохая звукоизоляция, и Су Цихэн, сидя в другой комнате, имел возможность без особого труда подслушивать разговор двух братьев. Это был второй член семьи Тан, с которым он соприкоснулся вот так, лицом к лицу. По сравнению с Тан Сянси этот мужчина был значительно худее; он казался дружелюбным и вообще производил впечатление человека вежливого и утончённого. Однако, мощную энергетику Танов, исходящую из его взгляда, утаить было невозможно. Мог ли он быть отцом Сяо Си? Сомнительно. Су Цихэн с первого взгляда понял, что этот мужчина не из тех, кто теряет разум от водки, ввязывается в пьяный секс, выбрасывает семя и забывает напрочь о мимолётной связи. К тому же, чисто внешне Сяо Си гораздо больше похож на Тан Сянси. Возбуждение постепенно оставило его тело и разум, и он стал лихорадочно размышлять о том, что может быть, Тан Сянчжи сейчас попьёт и оставит слюну на краю чашки… как вдруг услышал его вопрос: — У тебя с ним серьёзно? Сердце в груди вдруг сжалось и затрепетало, но в следующую секунду он услышал хладнокровный ответ Тан Сянси: — Ты что, как это возможно? Ну да. Совершенно не удивительный ответ. Су Цихэн отметил, что сам вполне спокоен, и даже сердце замедлило бег. Тан Сянчжи снова спросил: — Тогда почему ты с ним… Тан Сянси: — Это простая потребность, не более. Не беспокойся, женщины мне тоже нравятся, ведь я же ходил на свидание вслепую, как того хотела моя мать? Я помню о Тан Цью (Тан-девятый, незаконнорожденный сын тёти Тан Цзысю, гей) и я не настолько глуп, чтобы всерьёз дать понять мужчине, что свяжу с ним свою жизнь. «Ах!» Су Цихэну показалось, что он издал звук, но на самом деле у него возник такой спазм в горле, что он едва мог просто вдохнуть воздух, у него даже голова слегка закружилась от нехватки кислорода. Да, Тан Сянси уверен в себе и никогда не совершит глупости. А вот он сам — одинокий и бестолковый глупец, утонувший в дарованном мужчиной эффекте Аронсона: *сначала ненавидел, потом влюбился, а влюбившись, уверовал как в Бога; розовые очки придали его чувствам оттенок необычности и удовольствия, которых раньше он не испытывал, а в итоге презентовали ему разбитое сердце. (*Эффект Аронсона ещё называют эффектом оплошности, «сел в лужу». Профессор социальной психологии Стэнфордского университета Эллиот Аронсон (Elliot Aronson) обосновал существование так называемого эффекта «полного провала» (Pratfall Effect). Его суть состоит в том, что допуская ошибки, мы больше нравимся людям. Если коротко, то люди больше симпатизируют тем, кто иногда попадает в глупое положение, нежели абсолютно безупречным, и это свойственно больше мужчинам, чем женщинам; женщины любят совершенство. Подробнее гуглите). Оказывается, у него ещё была надежда. И он ежедневно, по капельке, подпитывал её, надеясь, что она округлится и наберёт вес: надеялся, что их отношения не такие уж поверхностные, надеялся, что мужчина симпатизирует ему, и рано или поздно, он займёт хотя бы небольшой уголок в его сердце, надеялся… пусть на короткую, но всё-таки любовь между ними, а не куплю-продажу «потребностей». Однако реальность вновь смяла его простодушие. О чём говорили братья дальше, он уже не слушал, потому что в ушах немилосердно шумело, и разболелась голова. Он сидел на полу, закрыв лицо руками, потом поднял голову и в большом зеркале напротив увидел взлохмаченного, полураздетого несчастного парня. Ужасное, невыносимое зрелище. Он посмотрел на свои дрожащие руки и стал одеваться, путаясь в застёжках, из последних сил пытаясь попадать пуговицами в петли. Наконец, привёл себя в порядок и вздохнул с облегчением. — … Хорошо, что ты сам всё понимаешь, я не буду много говорить, просто позови его сюда, я кое-что скажу ему, — донеслись до него последние слова Тан Сянчжи. Су Цихэн вздрогнул. В следующую секунду вошёл Тан Сянси, посмотрел на него и нахмурился. Перед ним как будто снова стоял прежний, трусливо дрожащий парень. «Вероятно, он действительно напуган», — решил Тан Сянси. — Мой брат хочет видеть тебя. Надеюсь, ты не сболтнёшь какую-нибудь глупость. Су Цихэн не реагировал, и Тан Сянси не выдержал: — То, что произошло между нами, это пустяк. — … Э-э. Пустяк, ну да. Двое мужчин вместе занимались таким непотребством, это действительно не то, о чём можно говорить открыто и честно. Следом за Тан Сянси он вышел из комнаты. Увидев его, Тан Сянчжи даже не разразился проклятиями, не стал размахивать чековой книжкой, перемежая угрозы посулами, как полагается по сценарию всяких ванильных дорам; напротив, он был исключительно вежлив: — Кажется, я напугал тебя? Извини. Су Цихэна поразила такая вежливость, но когда он поднял глаза на Тан Сянчжи, то сразу всё понял. Уж лучше бы на него смотрели с отвращением или с презрением — всё лучше, чем эта отстранённая вежливость, превращающая воздух в холодный камень. Его существование для этого человека — просто ничто, не имеющее ни веса, ни ценности, его как будто вообще не было перед глазами Тан Сянчжи. … Тан Сянчжи ушёл. Словно ветерок дунул, раз — и всё настроение пропало. Тан Сянси: — Поезжай домой. Су Цихэн вдруг вспомнил то, о чём прежде спрашивал мужчину. Тогда он не получил ответа и не посмел настаивать, но сейчас, несмотря на то, что суровая реальность сама дала ему ответ, он упрямо хотел услышать это от мужчины лично: — Разве между нами никогда не было равенства? — О чём ты? — раздражённый Тан Сянси не понимал его вопроса, — Что за причуды на тебя находят последнее время? Но Су Цихэн был очень серьёзен: — Да или нет? — Тебе не надоело об одном и том же?! Лоб Тан Сянси горел от перенапряжения, мало ему допроса, учинённого братом, так и постельная грелка туда же, вот ведь приспичило ему! В этом мире никогда не было и не будет равенства. Если бы оно было, им бы не пришлось в детстве терпеть такие обиды, старшие Таны не смотрели бы на младшую ветвь семьи с презрением, его мать не подвергалась бы унижениям. Равенство — это основа всех прав человека, но к сожалению, мы вынуждены бороться за него: когда-то женщины не имели права голоса; негры во-обще не считались людьми и были бесправными рабами белых; что же говорить о сексуальных меньшинствах, которые до сих пор подвергаются дискриминации и лишены права вступать в законный брак. (Напоминаю, что новелла писа́лась с 2015 года, когда в Тайване не было даже намёка на изменения в законодательстве — п.п.). Герои-«спасители мира» очень заняты, они не могут ежеминутно спускаться на землю и помогать нам, мы должны бороться за себя сами. Тан Сянси усмехнулся: — В каком качестве ты представляешь себя, говоря со мной о равенстве? Су Цихэн замолчал. Конечно, нет, он так и думал. На самом деле, мужчина никогда не вводил его в заблуждение красивыми и пустыми словами, ничего ему не обещал, и Су Цихэн был ему за это очень признателен. Свет померк в глазах Су Цихэна, но он всё-таки приблизился, нежно взял в ладони лицо мужчины и глядя в глаза произнёс: — Прости. «… За то, что скрыл от тебя правду о Сяо Си, и за то, что я возможно, сделаю в ближайшем будущем». — Мне очень жаль, — повторил он, объясняя себе, что Тан Сянси нездоровится, поэтому он не понимает. — Да что с тобой такое, опять нервы что ли?! Су Цихэн покачал головой: — Нет. Я просто хочу закончить этот разговор. В песне «Люблю себя» есть одна строчка, которую он пел, не совсем понимая: «Собираю в посылку все твои вещи, отправляю их прочь, но строку адресата навсегда оставляю пустой». Почему пустой? Если есть определённые отношения, как можно не знать, как зовут и где человек живёт? Но теперь он понял: все эти вещи таят в себе энергетику былых чувств и отношений двоих, а поскольку человек охладел и больше не хочет отношений, то и вещи для него не имеют значения, они для него просто старый хлам. «Не присылай мне этот мусор» — видимо, так. Клокочущий огонь в сердце Тан Сянси наконец утих. Ему хотелось сказать парню на прощание что-то доброе, но он не знал, что. Тем временем Су Цихэн обулся, открыл дверь и вышел. Дверь захлопнулась, а Тан Сянси внезапно почувствовал… как будто перед ним только что было много-много всего, но безжалостная дверь закрыла ему доступ. *** Су Цихэн вернулся домой уже полностью успокоившимся. Он пристально и тихо посмотрел на Сяо Си. Личико ребёнка было расслабленно, он спал глубоко и время от времени что-то бормотал во сне. Су Цихэн счастливо улыбнулся, очень нежно и осторожно поцеловал его в щёчку, укрыл одеялом и вышел из детской. В квартире Су было три комнаты. Та, в которой спал Су Муси, самая маленькая, раньше была комнатой Су Цихэна; сам он перебрался в комнату по соседству, чуть побольше, но большая комната оставалась пустой — когда-то там жили мать с отцом, а потом сестра. Су Цихэн взял в своей комнате гитару и открыл дверь в большую комнату. Здесь регулярно убирались, и было очень чисто. В шкафу небрежно висела и лежала женская одежда, оставленная так, будто хозяйка вышла ненадолго и в любой момент может вернуться. Впечатление обычной комнаты нарушало только наличие буддийского алтаря.** Прах матери и отца находился в колумбарии, и только урну с прахом сестры он хранил здесь. Три умерших человека в одной семье, он до сих пор не хотел признавать, что остался последним живым из всей семьи. Наверное, это некая паранойя семьи Су. (**Во многих китайских домах есть домашние алтари. Мебельная промышленность Китая выпускает великое множество домашних алтарей, как в старинном, традиционном стиле — резные, разукрашенные — так и вполне современного дизайна; большие, наподобие шкафа или секретера и маленькие, настольные; открытые и с закрывающимися створками — п.п.). Он раскрыл нишу алтаря, где рядом с урной на фото в рамочке очаровательно улыбалась сестра, молитвенно сложил ладони, поклонился и как обычно, стал докладывать ей о происходящих событиях: — Сестра, кажется, ты давно не слышала, как я пою… Теперь у меня есть своя песня, она удивительная, я скоро буду петь её на концерте. Послушай, она потрясающая, правда? Су Цихэн улыбнулся и обнял гитару. Сестра любила слушать его пение; к сожалению, ему не так часто доводилось петь для неё. — Хэй, эта песня создана специально для тебя, не отвергай её. Он сделал арпеджиато по всем струнам и неторопливо запел бархатистым, мужским голосом: - Она как роза алая, блистает красотой, Чиста, открыта для любви, Не ведая притворства и обмана… Её шипы остры как жала, но увы — Они не защитят от лжи, что рядится в одежды Любви, тая кинжал под складками шелков. Её не защитила красота, и росчерком пера История любви обращена в трагедию, И даже сам Шекспир отступит Перед неотвратимостью судьбы. Та рукопись пропитана слезами, Пронизанная болью, вся в крови, Дотронься — распадётся на клочки. И Чжан Айлин искусное перо Бессильно — человеку не дано Переписать судьбы предначертанье. Её мечта была туманной, хрупкой, И понимая это, всё равно Она стремилась к ней, бесстрашно, безоглядно, Мечта химерой оказалась. И вот падшая роза под белой стеной Горько оплакивает свою обманутую любовь, От которой остались только усталость И тяжкое похмелье невыносимых воспоминаний. Ошибки юности –о них она не сожалела, О нет, она не позволит надеждам умереть, И пусть хоть солнце взорвётся — она не отступит… Он пел и пел одно и то же, как будто репетировал на сцене; но чем больше пел, тем больше сбивался, начинал заново, пока не задохнулся от рыданий. Всё его лицо было залито слезами. — Она больше не будет, как одержимая, Гоняться за фальшивым призраком. Этот белый лунный свет… Разве она настолько недостойна любви? Она предпочла бы уйти от него подальше И по-прежнему быть огненной розой… «С другим человеком она будет жить, ничего не страшась, никого не боясь — и это самое ценное». Проблема в том, сможет ли он с другим? Готов ли он быть с другим мужчиной? Он всегда был таким робким и осторожным. Но ведь назад пути нет. Здесь, перед ликом ушедшей сестры, остатки мужества оставили его, и он заплакал в голос. — Сестра… В детстве, бывало, стоило только позвать, и сестра, с выражением «куда ж я денусь?» на лице, сразу откликалась: — Ну, что опять случилось? Но сейчас никто не ответил. Вот что значит смерть: с умершим человеком невозможно ни увидеться, ни поговорить, как бы вам ни хотелось. Он долго-долго смотрел на портрет сестры, осознавая наконец эту необратимость. Он выл и не мог остановиться, заливаясь слезами, он действительно страдал, мучительно жалея сестру, жалея себя, жалея обо всех и обо всём. Су Цихэн не мог описать эту боль, его просто разрывало — так много хотелось выразить; и он снова плакал и пел, словно сошёл с ума. — Сестра… Если бы я мог поговорить с тобой… Просто поговорить… Но о чём? О чём тут можно говорить? Разве любовь не должна быть красивой и счастливой? Почему же всё так невыносимо? Последний куплет песни застрял у него в горле, как иголка старого патефона в заезженной пластинке, и он с шипением повторял одну и ту же строку. Постепенно рыдания стихли. Усилием воли Су Цихэн заставил себя успокоиться. Пережитое им в последний период закалило его, и хотя в сердце ещё оставалось одно нежное место, где теплился огонёк надежды, ему пришлось укрыть это место толстым слоем защитной брони. На самом деле Су Цихэн не чувствовал ненависти к мужчине, наоборот, был благодарен. Да, он умер, но не так долго и мучительно, как это бывает при «казни тысячи надрезов», у него даже отголосков боли не осталось. Быстрая боль и прошла быстро. Он закрыл створки алтаря, вернулся в свою комнату и положил гитару на место. Потом пошёл в ванную умыться и увидев в зеркале своё зарёванное лицо, расхохотался: заплывшие, мокрые глаза, распухший, забитый соплями нос — надо сфотографироваться и забросить фотки на фанатский сайт в Facebook, пусть «сода» полюбуется: а ну-ка, угадайте, кто это? Он такой безобразный, просто до ужаса, неужели вы всё ещё любите его? Он принял пилюлю снотворного, подождал, пока она начнёт расслабляюще действовать, и отправил сообщение Тимону: «Мне нужен отпуск». Тимон ответил: «Подожди минутку». Су Цихэн уже заводил разговор об отпуске, чтобы провести какое-то время с Сяо Си, но теперь причина была иная. Вскоре Тимон прислал сообщение: «У тебя осталось ещё одно рекламное мероприятие, потом съёмки для того брэнда, что ты представляешь… В театре эстрады сказали, что кроме интервью и концерта, все остальные мероприятия они могут передвинуть на более позднее время». Су Цихэн: «Спасибо, прости за беспокойство». Закрыв окно сообщений, он рухнул на кровать. Он не понимал, почему всё так обернулось. Он никогда не требовал от мужчины любви, он всего лишь хотел, чтобы между ними были равноправные отношения, чтобы однажды он смог спокойно поговорить с ним о Сяо Си, и возможно, мужчина понял бы его и помог… Он всё делал неправильно. С самого начала он позволил унизить себя, да и потом продолжал унижаться, и опустился до такой степени, что превратился в пыль. Чжан Айлин ошибалась, разве из пыли могут вырасти цветы? В ней нет питательных веществ, и семечку не за что зацепиться, оно не прорастёт. Он пел о любви к себе, он на весь мир заявил, что любит себя, а сам не сделал этого. И это его самая большая ложь, он обманул своих фанатов. Как сказал Тан Сянси, кого волнует его жизнь? Она даже ему самому безразлична.