Любимчик (宠逆)

На ежегодном празднике вручения первой премии «Золотая мелодия» главный победитель — студия «Синьян Records» (студия звукозаписи Чжун Яна). «Спокойствие» Чжун Яна заняла девятое место в топе лучших песен; Су Цихэн с песней «Люблю себя» прошёл в финальную пятёрку лучших дебютантов этого года — каждый певец может войти туда только раз в жизни. Состав жюри «Золотой мелодии», а соответственно их вкусы и тенденции каждый год всегда разные; иногда они следуют моде, иногда их оценки бывают чисты и не предвзяты. Тан Сянси сначала хотел выкупить несколько премий для своих, но устав от всех предшествующих событий, пустил всё на самотёк, предоставив процессу идти как идёт. Почётный гость вскрыл конверт с именем победителя и громко провозгласил: — Объявляется победитель в номинации «Лучший дебютант года»: Су — Ци — Хэн! Тан Сянси сидел как истукан на своём месте, пряча дрожащие руки и усилием воли подавляя эмоции. В этом деле он не пошевелил даже пальцем, так что свою награду Су Цихэн получил вполне заслуженно. Маэстро Цуй Хэчен взволнованно вскочил со своего места и вышел на сцену, чтобы получить награду вместо Су Цихэна, поскольку последний отсутствовал. Цуй Хэчен произнёс короткую речь: — Спасибо жюри за высокую оценку, Цихэн в настоящий момент уехал за границу для дальнейшего обучения, я уверен, что эта новость вдохновит его на новые достижения. Отъезд за границу для дальнейшего обучения — такова была официальная версия, данная компанией для внешнего мира, чтобы объяснить полугодовое отсутствие Су Цихэна. Вернувшись на своё место, Цуй Хэчен сунул статуэтку в руки Тан Сянси и стряхнув с себя взволнованный пафос, принял свой обычный вид заносчивого и вредного старика. В отношении отъезда Су Цихэна он всегда считал, что именно Тан Сянси обманул доверие парня и не преминул зло пошутить: — Уехал, а премию подарил компании — действительно, образцовый мальчик. Из-за всей этой истории с Су Цихэном Цуй Хэчен выразил Тан Сянси крайнее недовольство, сказав, что впредь больше никогда не возьмётся работать ни с одним из его «протеже», чтобы не тратить впустую силы и время. Тан Сянси принял кубок, не сказав ни слова. Су Цихэн ни разу в жизни не получал премий; в свою очередь и он тоже ни разу в жизни не получал в отношениях той искренности, на которую надеялся. Они оба обманулись в своих ожиданиях. Зато Чжун Ян в этот вечер собрал все награды, какие хотел: лучший певец года, лучший диск, лучший композитор… Взял всё, что хотел, стал самой яркой звездой. На праздничном банкете Тан Сянси лишь мельком взглянул на него среди множества людей и подняв бокал, произнёс: — Поздравляю, хорошая работа. Чжун Ян поднял брови: — Что так небрежно, не боишься, что я тоже сбегу? Тан Сянси с усмешкой чокнулся с ним, выпил бокал и ответил: — Какой ещё босс будет, как я, терпеть твои безумные выходки? Если хочешь — иди, скатертью дорога. Чжун Ян поперхнулся шампанским. По сути всё так и есть: Тан Сянси в нём души не чаял, потакал во всём, а потом перестал с ним считаться. Тогда он сам не понимал, что ему нужно, но после расставания с мужчиной, пережив мрачный период полного отчаяния, он всё-таки не сломался. Теперь он переосмыслил свою жизнь и уже спокойно вспоминал те три года. Он тихо сказал: — Наверное, я тебя обидел, прости. Тан Сянси невозмутимо ответил: — Какие могут быть обиды, это была просто сделка. — Просто сделка… Чжун Ян задумался, а потом печально усмехнулся. Этот мужчина всё перечеркнул. На самом деле Чжун Ян знал, что кролик Су бросил его и уехал. Некоторое время назад Чжун Ян снова предложил ему себя, уже не ради каких-то привилегий, а просто как сексуального партнёра, без всяких обязательств. Тан Сянси решительно отказался, более того, он даже сказал: — Ты должен найти того, кто будет дорожить тобой. Редкая теплота директора Тана подействовала на Чжун Яна опьяняюще, ведь единственные чувства и ощущения, которыми он дорожил в жизни, дал ему именно этот мужчина. Он спросил: — А разве ты раньше не дорожил мной? Тан Сянси: — Это не считается. На самом деле он тоже не знал. Сянси, Сянси — получив такое имя, он должен понимать, что значит сострадание (相, сян — помогать, 惜, си — жалеть, сострадать), но он привык действовать грубой силой. Если он считал, что получал всё, что имел только благодаря своим способностям, о каком сострадании может идти речь? Если у него чего-то нет, он просто купит это или просто захватит. И он брал всё, что хотел, всё, что ему было нужно, но не ожидал, что из этого правила есть исключения: есть что-то (или кто-то), что он не может получить никаким способом — ни купить, ни взять силой. Он не понимал этого. И, как ни странно, даже Чжун Ян, с детства обделённый семейным теплом и любовью, тоже не понимал таких вещей. …… Банкет был в разгаре, выпито было уже немало. Когда опьяневший Чжун Ян, пробираясь в толпе, пошатнулся, его кто-то поддержал. Не сразу поняв, кто это, Чжун Ян хотел вырваться, но Сяо Бири лишь крепче сжал его локоть и тихо проговорил: — Не дёргайся, а то упадёшь, все только и ждут, чтобы ты дал повод посмеяться над тобой. Чжун Ян криво ухмыльнулся и буркнул: — Ну и пусть смотрят, я всё равно никому не дорог. — Мне дорог. Эти два слова, слетевшие с языка Сяо Бири, прозвучали твёрдо и похоже, серьёзно и весомо; сердце Чжун Яна на мгновение сжалось, и он перестал сопротивляться. Он пока не знал, можно ли считать те несколько раз, что они переспали, отношениями, но не мог отрицать, что ему с ним было чертовски хорошо; кроме того, они оба артисты, у них много общих тем для разговоров, во многом совпадают взгляды на творчество, да и в разных проектах они то и дело пересекаются. Но в ближайшей перспективе он не хотел это признавать. *** Тан Сянси уже давно довольно прохладно относился к церемониям награждения и банкетам в их честь; выпив за предложенные тосты, он тихо и незаметно ушёл. Всё тот же молчаливый водитель, всё тот же привычный путь домой. Он весь вечер притворялся заинтересованным, теперь, наконец-то, можно сбросить эту маску. Он бросил кубок на сиденье рядом и расслабив галстук, устало потёр лоб. За окном мелькали неоновые огни города, и на него неожиданно накатила тоска по тому согревающему вкусу имбирного компота. Он сразу почувствовал, как пересохло во рту и потянулся за сигаретой. Зажёг и глубоко втянул тепловатый дым, чтобы разогнать окутавший его ледяной холод. Водитель всё так же молчал. Тан Сянси закашлялся и выпустил в салон большую струю дыма, а потом тихо спросил: — Кролик разговаривал с тобой? Водитель ответил: — Очень редко. — И о чём? Он не знал, зачем спросил это, может… хотел узнать, что кролик на что-то жаловался, хотя сердцем понимал, что тот совсем не такой человек; но если жалобы всё же имели место, ему стало бы немного спокойнее. Это значило бы, что кролик не так чист и непорочен, что и на его шкурке есть грязные пятнышки. — Делились друг с другом едой, рецептами приготовления варенья… Ну и тому подобное. Тан Сянси опешил, а потом рассмеялся: — Чем вы занимались, вы что, домохозяйки? Водитель промолчал. Он уже давно работал на этого хозяина и знал его характер: с языка мужчины иногда слетают гадости, но совершенно беззлобные; если выполняешь все его требования, он никогда не унизит и в зарплате не обидит. Прежде он работал водителем у многих богатеев и перевидал всякого добра: и мерзких хамов, и придирчивых снобов, и истеричных скандалистов. Один только господин Су был тихим и вежливым, как робкий кролик — в полном соответствии со своим прозвищем. Если он и казался замкнутым, то вступая в контакт с внешним миром, всегда проявлял внимание к окружающим людям. Тан Сянси перестал смеяться и наконец, изрёк: — Он очень хороший. Водитель не ответил, лишь спустя долгое время утвердительно кивнул: — Да. К сожалению, как бы ни был хорош кролик, он ускользнул из его рук. Тан Сянси ничего не хотел, лишь бы только те, кто ему дорог, были при нём. Он покосился на лежащий рядом невостребованный кубок, и на мгновение ему показалось, что он очень похож на этот никому не пригодившийся мёртвый предмет. Так и есть. Он покачал головой: видимо, у него что-то с головой, он просто болен. К вечеру Тан Сянси действительно заболел. Работа, домашние тревоги, всё смешалось, и в довершение всего — лошадиные дозы успокоительных пилюль — у него поднялся жар. Он вызвал семейного врача, принял выписанные им лекарства и после ночи с температурой наутро уже поднялся с постели. И ему вдруг взбрело в голову пойти на кухню и сварить себе имбирный компот. Всё необходимое для этого было в наличии, всё, как когда-то было написано парнем в рецепте. Он сварил, попробовал и оценил: — Гадость какая. Вроде делал всё, как написано, но — не то. Так же, как похожий на кого-то человек: вроде и внешность такая же, и рост, и характер, но… не то. Он болел целую неделю и никуда не мог деться от своих родных. К нему по очереди наведывались все, и в конце концов он просто переехал в дом к родителям, освежив заново редкий вкус семейного тепла. Эти люди — опора его жизни, и он готов с радостью сражаться за каждого из них, и если даже из-за этого его собственная жизнь превратится в унылую пустыню, он ни о чём не пожалеет. Лоу Ин вздохнула: — Тебе правда нужно найти кого-то, кто будет заботиться о тебе, и жить как все люди. Тан Сянси поднял брови: — Как, и тебе всё равно, что твой сын состарится? — Глупыш, ты знаешь, о чём я. И Тан Сянси, обычно отмахивавшийся от подобных разговоров либо сводивший всё к шуткам, на этот раз просто сказал: — Хорошо. — Что хорошо? — Хорошо, я найду кого-нибудь. Во всём мире есть только один человек, который может сварить для него имбирный компот и уберечь от холода. Поэтому все остальные для него — не то. Он выздоровел, и казалось бы, всё прошло, но неожиданно начала развиваться стойкая бессонница. Вначале был просто неглубокий сон, больше похожий на тревожную дремоту, а потом он перерос в полное отсутствие сна, когда он мог пролежать до рассвета с открытыми глазами, болезненно чувствуя, как его пожирает одиночество. Когда отсутствие сна стало нестерпимым, он снова отправился к Сунь Вэнчу и выпросил у него снотворного. С его помощью он погружался в некое подобие сна, а днём по-прежнему напряжённо работал в компании. Оценив его состояние, Сунь Вэнчу сказал, что у него глубокая затяжная депрессия, и по его маниакально-депрессивной шкале у неё очень высокий балл. На что Тан Сянси никак не отреагировал, только неопределённо хмыкнул, как будто у него диагностировали не тяжёлое психологическое состояние, а лёгкий насморк. *** Дни летели, и вот однажды на электронную почту Тан Сянси пришло письмо. Он открыл его и завис, моргая широко раскрытыми глазами. Дядя Гуань, что-то говоривший ему, замер на полуслове и смотрел на него с немым удивлением, как будто видел перед собой внезапно расцвётший кактус. — Что тебя так взволновало, мальчик мой? — спросил, наконец, дядя Гуань. Тан Сянси улыбнулся: — Дядя Гуань, помнишь, я когда-то не понимал твоего состояния и считал, что ты не от мира сего? Теперь я понял. Теперь пришёл черёд дяди Гуаня хлопать широко раскрытыми глазами. Кролик удрал, прихватив с собой детёныша, естественно, Тан Сянси ни при каких обстоятельствах не мог оставить это просто так, поскольку ребёнок являлся одним из наследников клана Тан. Он наконец-то нашёл их, но у него не было никакого желания их ловить. Они далеко, на другом конце океана. На фото они так ослепительно и жизнерадостно улыбались — Тан Сянси никогда не видел парня таким простым и естественным, полным жизни, с такими глазами, ярко светящимися от счастья. У него всё хорошо. Полгода мрачной тоски было вполне достаточно, чтобы он стал рассуждать здраво: существование Су Муси не принесёт пользы его брату, и нет никаких сомнений в том, что Су Цихэн прекрасно позаботится о ребёнке. Тан Сянси только хотел быть уверенным, что эта переменная не попадёт в чужие руки. Он правда больше не хотел отбирать ребёнка. Он получал от кролика удовольствие и утешение, теперь нужно вернуть ему долг, и в этом нет ничего невозможного. Он не любил чувствовать себя в долгу перед кем-то. Когда Гуань Люньхэ, закончив деловые разговоры, уже покидал его кабинет, Тан Сянси внезапно остановил его вопросом: — Дядя Гуань, как по-твоему, что значит дорожить кем-то? — Что? — дядя Гуань был вновь озадачен; он потёр нос и ответил, — Ну, это значит… делать человеку добро, давать ему то, что он хочет, делать его счастливым, не огорчать… Как-то так. «Тогда пусть он будет счастлив и никогда не огорчается», подумал Тан Сянси, а когда дядя Гуань ушёл, позвонил Лу Синьчжи и сказал: — Пусть он не беспокоится по поводу выплаты неустойки, а то я боюсь, что ему не хватит денег на содержание ребёнка. Когда малыш вырастет, мы вернёмся к этому вопросу. Говоря по существу, он не освобождал Су Цихэна полностью от задолженности. С одной стороны он не думал, что кролик в это поверит, с другой… Тан Сянси горько усмехнулся — он всё-таки оставлял для себя маленький рычаг воздействия на кролика в дальнейшем. Всё-таки он так и не научился в полной мере дорожить кем-то. Он с головой ушёл в работу, потому что работа позволяла о многом забыть. Тем более, что здоровье старика — главы клана Тан — с каждым днём ухудшалось, и битва за правопреемство в империи Тан была в самом разгаре, так что предаваться унынию и грусти ему было некогда. Именно это «раздвоение личности» помогало ему выстоять на поле сражения. Сунь Вэнчу только качал головой и беспомощно разводил руками, когда до него доходили вести с полей сражений. Однажды вечером Тан Сянси, как обычно, закурил сигарету и только поднёс её ко рту, как вдруг ему явственно послышался мягкий, пронизанный заботой, бархатистый баритон: «поменьше кури…» Но потом этот голос рассеялся вместе с дымом и исчез. Он вспомнил, как они встретились в адвокатской конторе Нансинь, как парень сказал ему «прости». Последнее время Су Цихэн довольно часто просил у него прощения. Тогда он не придавал этому значения, а потом понял, что парень таким образом готовил его к предстоящей разлуке. В голове поднялась пульсирующая боль, сердце билось неровно, с задержками, словно нехотя. Он отбросил тяжкие раздумья, закинулся снотворным и упал на постель, ожидая, когда наступит сон. С отъезда Су Цихэна прошло восемь месяцев и двадцать один день. Он сказал себе: «Всё как обычно».