Любимчик (宠逆)

Рассеянным взглядом Тан Сянси оглядывал ряды фотографий и табличек с именами усопших предков. Он с детства боялся этого мрачного места и всегда думал, что если он однажды умрёт, то не хотел бы, чтобы его табличку поместили в семейный поминальный зал, но теперь… Он сжал губы, подумав, что может, никто и не собирался помещать его здесь. Аромат благовоний окутал его, наливая голову тяжестью и болью, дым ел глаза. Лоу Ин сказала: — Встань на колени. У мужчины под коленями золото, * поэтому для мужчины встать на колени — если не перед Богом — позор, но раз мать приказала, ослушаться нельзя. Тан Сянси опустился на колени, но стоял прямо, без всякого трепета перед рядами предков. (*Смысл этой идиомы в том, что мужчина обладает достоинством, гордостью, твёрдостью и силой, и если он перед кем-то преклоняет колени — это дорогого стоит. Поэтому мужчина не должен вставать на колени перед кем попало, если это не перед Богом. Коленопреклонённый мужчина так же драгоценен, как золото — п.п.) — Мальчик мой… — Лоу Ин вздохнула, — Ты ведь по сути вынудил Сяо Цью покинуть семью, как ты мог? Он всего лишь ребёнок, разве он может быть чем-то полезен Тан Сян’юю? Другим могло быть и невдомёк, но она понимала, что Тан Сянси ничего не делает просто так, поэтому подумав, она в общих чертах догадалась, в чём тут дело. И Тан Сянси подтвердил её догадку: — У него есть пакет акций. Таким образом, ему было бы выгодно, чтобы Тан Сянван не помогал старшему кузену; более того, после этого скандала Тан Сянван сблизился с Тан Сян’ай (младшая сестра Тан Сянси, яойщица) и на собрании акционеров поддержал Тан Сянси. Сейчас ситуация такова, что Тан Сянси выглядит поверженным, но, как ни странно, это только укрепляет его уверенность, что тогда он всё сделал правильно. Тан Сянси: — Я не виноват. Ещё три года назад он упорно твердил себе эту фразу. В бессонные ночи она служила ему заклинанием, которое он произносил вслух до тех пор, пока не засыпал. Лоу Ин не знала, как теперь быть с этим упрямым сыном. Она знала, скольким он пожертвовал ради старшего брата, но это не означало, что она одобряет его поступок. Для того, чтобы всё закончилось благополучно, Тан Сянси непременно должен признать себя виноватым, кроме того, старший сын… Хотя Тан Сянчжи (старший брат Тан Сянси, отец Су Муси) мягкий и нерешительный, тем не менее он тоже гордился тем, что он Тан, как старший брат, он любил и защищал младшего; кроме того, Тан Сянчжи всегда считал, что между ним и Тан Сян’юем — здоровая конкуренция, и она была не уверена, что он сможет вынести правду. Если бы можно было сказать, что он просто болен, и она как мать пытается защитить своего сына… И этого в том числе. — В любом случае, Тан Цью — твой брат, и ты поступил с ним… не слишком красиво. Вот вернётся золовка (Тан Цисю, сестра мужа, мать Тан Сянвана, гея), и как прикажешь твоей матери смотреть ей в глаза? Тан Сянси пренебрежительно хмыкнул: — Думаешь, ей есть до этого дело? Лоу Ин вздохнула: — Какая-никакая, но она мать, естественно, она всегда будет на стороне своего ребёнка. Так же, как и она сейчас. Она попробовала воззвать к здравому смыслу сына: — Тебе нужно просто признать свою вину. Тан Сян’юй… В отличие от своего отца, он вполне разумный человек, он не будет слишком давить на тебя семейными устоями. В каждой семье есть свои устои. Последние пять поколений клана Тан тоже выработали определённый свод правил, и нынешний глава клана Тан Сян’юй, естественно, заставит его отвечать за свой поступок, следуя этим правилам, ведь они передаются из поколения в поколение, и никто не посмеет их нарушить. Тан Сянси неожиданно рассмеялся. Лоу Ин не поняла: — Чему ты смеёшься? — Ничему. Он смеялся над своей семьёй: до последнего вздоха боролись, чтобы сейчас зависеть от того, как посмотрит на них Тан Сян’юй? — Мне просто смешно, если бы я знал, что наступит такой день, как сегодня, я не стал бы ничего делать. «Хлоп!» — на сей раз оплеуху отвесила рука Лоу Ин, причём, не одну, а две, по правой щеке и по левой, как раз симметрично. Лоу Ин была вне себя: — Ты абсолютно не раскаиваешься? — А разве я могу что-то изменить? — Тан Сянси поднял брови, — Я не виноват. — Тогда постой тут на коленях и подумай над своим поведением. Выйдешь отсюда только тогда, когда признаешь свою вину. Она ушла, оставив своего никчёмного сына. Тан Сянси продолжал смеяться, не обращая внимания на боль в обеих щеках, смотрел на таблички с именами предков и упорно повторял: — Я не виноват. *** Тан Сянси стоял на коленях, как обречённый на казнь, ему не дали даже воды. Тан Сянчжи злился, чувствуя свою беспомощность, несколько раз он заглядывал в поминальный зал и пробовал поговорить с младшим братом, но каждый раз бывал послан по известному адресу. Вся семья не находила себе места, отец Тан вздыхал: — Давно надо было женить его, может, к жене он бы прислушивался? Сам Тан Цичжун (отец Тан Сянси) был женат на любимой женщине и в рот ей смотрел, жена была главной во всём; и Тан Сянчжи унаследовал эту прекрасную традицию. Одна только Лоу Ин знала, какой бессердечный и бессовестный человек её второй сын — разве бессовестный человек будет осторожничать с кем-то? Да пусть хоть саму Сиванму (одна из наиболее почитаемых богинь в даосском пантеоне) в жёны возьмёт, бесполезно ожидать, что Тан Сянси будет её слушать. Это три года Тан Сянси жил только работой и помогал старшему брату; порвал со всеми подругами и усмирял плоть, как заправский монах. Ему всё так же устраивали свидания вслепую, семья радовалась, когда он послушно отправлялся на них и отбывал повинность весьма старательно, не кое-как; и со стороны невесты были хорошие отзывы — но продолжения ни разу не последовало. Постепенно родственники поняли, что всё идёт не так, как следует, и уже чувствовали нешуточное беспокойство, не понимая, в чём подвох. Лоу Ин спросила прямо: — Сынок, может, ты гей? Тан Сянси не стал отрицать и просто сказал: — Не беспокойся, мама, я найду женщину, на которой женюсь. — Освободи ты сердце своей матери, ведь если ты гей, разве ты не сделаешь девушку несчастной? Тан Сянси улыбнулся: — Ты моя мама, конечно же я освобожу твоё сердце. В любом случае, я могу заниматься любовью и с теми, и с другими, на моей семейной жизни это никак не отразится. Просто о любви он всегда будет говорить отдельно. Он считал, что в этой жизни никого полюбить не сможет. …… Тан Сянси стоял на коленях в поминальном зале. Позади три года бессонницы. Он не мог заснуть, потому что ему не хватало в постели тепла. Если бы он захотел, он мог бы взять и вернуть себе это тепло из-за тысячи миль, из-за океана, крепко прижать к себе и постараться не упустить больше свою птицу счастья, но он предпочёл снотворное и не хотел выбирать другой путь. Препараты могут вызывать привыкание, и есть большой риск развития рака мозга, но другой путь… Если он захочет пойти по нему, ему придётся отказаться от многого, слишком от многого. Он торчит здесь в положении жертвы и чтобы выдержать всё это, стискивает зубы так, что они едва не крошатся — он терпит не ради одного человека, но ради всей семьи. Тан Сянси поднял голову и посмотрел на табличку с надписью «Сиди прямо» и подумал, что из всей семьи Тан никто не способен работать лучше, чем он. Даже Тан Сян’юй не идёт ни в какое сравнение с ним. Тогда почему же он не прав? И он, упрямо сжав губы, снова повторил: — Я не виноват. Тан Сянси простоял на коленях целый день, пока, наконец, Тан Сян’юй не соизволил сказать: — Выпустите его. Его вывели под руки. Колени Тан Сянси посинели, всё тело затекло, он даже говорить не мог. Лоу Ин смотрела на сына и плакала от жалости. Она не смогла оставить его, поэтому пришлось остаться на ночь в доме деда. Тан Сянси спросил: — Где моё лекарство? Лоу Ин: — Какое? Тан Сянси замолчал. Лоу Ин: — Что за лекарство? — Болеутоляющее. Лоу Ин насторожилась, сомневаясь давать или не давать ему то, что он просит. На сердце было неспокойно, потому что последние три года поведение Тан Сянси казалось ей очень странным. Она вышла из комнаты и тайно позвонила новоиспечённому молодожёну Гуань Люньхэ, спросив напрямик: — Что происходит с моим сыном? Как называется тот препарат, что он употребляет… У него могут быть побочные действия? Хотя Гуань Люньхэ не решался рассказать своей прежней богине всю историю, но услышав её упоминание о препарате, предположил, что она, возможно, кое-что всё-таки знает и осторожно подбирая слова, ответил: — Ничего особенного, просто снотворное… Лоу Ин повысила голос: — Так, погоди, а почему мой сын должен принимать снотворное?! «Ай, как скверно, она меня убьёт», — подумал дядя Гуань и сказал: — Нет-нет, сейчас у многих бывает расстройство сна, а твой сын очень много работает, бывает много разных досадных мелочей… — Гуань—Люнь—Хэ! Не пойти бы тебе к чёрту! — прорычала Лоу Ин, — Я приказала тебе помогать моему сыну, но твоя помощь довела его до бессонницы. Стоило только мне перестать управлять компанией, как ты до такой степени обленился, что свалил на него всю работу, так что он даже уснуть не может? Да?! Почему так несправедливо казнят Гуань Люньхэ, возлагая на него ответственность за проблемы чужих отношений? Три года, прошедшие после побега кролика, потрясённый лев работал как одержимый: он раскрутил несколько новых артистов, запустил множество разнообразных проектов, поднял курс акций компании на новый виток и вывел компанию в бесспорные лидеры в индустрии развлечений. Он с головой ушёл в свою деятельность, но совсем забыл, что люди — животные эмоциональные, что чувства не плавают по поверхности, как ряска. За эти три года Гуань Люньхэ только раз видел его счастливым — это был день, когда было получено какое-то письмо по электронной почте. Он не знал содержания письма, только помнил, что на лице Тан Сянси вдруг появилось такое трепетное выражение любви, какого даже он сам за собой не помнил. А ещё его слова: — Дядя Гуань, я раньше не понимал твоего состояния не от мира сего, а теперь понял. Он по-доброму наблюдал за Тан Сянси и старался не вмешиваться, чтобы не беспокоить его. Дядя Гуань отлично знал, что единственно возможное решение для этого мужчины — безоговорочное обладание, но тем не менее, он выбрал отпустить; для того, кто всегда был сторонником обладания, это действительно неслыханное чудо. — Неудивительно, что ты раньше так упивался этим чувством, — добавил тогда Тан Сянси. Дядя Гуань возразил: — Эй-эй, не надо говорить обо мне как об извращенце, мне наоборот кажется, что это ты стопроцентный извращенец! Тан Сянси только улыбнулся, но ничего не сказал. Теперь он и правда похож на извращенца… Тан Сянси маялся, то садился, то ложился, и Лоу Ин, видя, что он действительно не в состоянии заснуть, обратилась к старшему сыну: — Съезди к нему на квартиру и привези лекарство. Она спросила у Гуань Люньхэ название препарата. Хотя Тан Сянчжи не одобрял её действий, но Тан Сянси, как бы то ни было, его младший брат, он видел, как ему плохо, и поэтому повиновался матери. Он хорошо знал квартиру Тан Сянси, только в спальне ни разу не бывал. В ней всё было очень опрятно — в семье Тан, за исключением Тан Цью, все были приучены к аккуратности в быту. Так повелось ещё при жизни деда-главы клана: старик не терпел в доме посторонних, и после того, как умерла их старая домработница, домашние дела одинаково поручались всем младшим членам семьи, хотя в доме были и повар, и шофёр, и садовник, и горничная супруги. И пусть говорит пословица, что нажитое богатство обычно бывает растрачено первым и вторым поколениями, а внукам оно не достаётся — к их семье это не относилось. Богатство досталось и внукам, а всё только благодаря строгой дисциплине, которую поддерживал старик. Поскольку Тан Сянчжи искал снотворное, вполне естественно он предположил, что оно находится в спальне, рядом с кроватью. Он выдвинул верхний ящик тумбочки и застыл в испуге от увиденного: — Что это… Ящик был набит фотографиями: одни с рекламных фотосессий, другие сняты явно скрытой камерой, но на всех один и тот же человек — молодой мужчина. Тан Сянчжи не мог его не узнать, потому что три года назад этот мужчина оставил у него незабываемые впечатления о себе, что в первую встречу, что во вторую. В первый раз он увидел его в этой квартире, в гостиной, под своим младшим братом, мягкого и податливого, как тряпичная кукла, и тогда его облик не отложился в памяти. Второй раз… этот парень напал на него пьяного в туалете, взял у него изо рта биоматериал (по всей видимости), а потом прислал сообщение: «Ребёнок не твой». Он успокоился, частным порядком собрал информацию и выяснил, что этот парень — младший брат той женщины, с которой у него была мимолётная связь, и что её уже нет в живых. Терзаемый запоздалыми сожалениями Тан Сянчжи в таком же сообщении открыл парню всю подоплёку того давнего происшествия, только не называя имён. Какое-то время этот парень мелькал на экране, а потом исчез. Тан Сянчжи уже думал, что больше никогда его не увидит и вдруг нашёл его фото в тумбочке младшего брата. Причём, в огромных количествах. Он стал просматривать фотографии одну за другой. Некоторые были уже старые, другие, похоже, совсем свежие. Глаза подозрительно защипало: ну кто в наше время будет печатать фотографии на бумаге, когда у всех всё в телефонах и компьютерах? Только Тан Сянси, который ещё в детстве заявил: — Если я кого-то полюблю, я набью целый ящик его фотографиями, чтобы смотреть на него, когда захочу. Позже популярность фотоаппаратов упала, им на смену пришли смартфоны и планшеты, детское обещание превратилось в наивное воспоминание, но Тан Сянси его выполнил. Он наполнил ящик фотографиями. Некоторые из них казались снятыми недавно и, похоже, скрытно, на них были глубокие следы от перегиба. Ещё Тан Сянчжи обратил внимание на стоящие на тумбочке несколько бутылок со спиртным, некоторые полностью выпитые, в некоторых осталась половина, а поверх фотографий лежало что-то, похожее на блистер с таблетками. Страшно подумать, насколько нездоровая картина открылась ему. Тан Сянчжи отбросил эмоции, схватил таблетки и вернулся домой. Увидев снотворное, Тан Сянси молча выпил таблетку и уже засыпая, пробормотал: — Брат, что бы ты там ни увидел, это всё ненастоящее… всё… В носу Тан Сянчжи защипало от подступивших слёз, но он сдержался и ласково погладил брата по голове: — Ладно, спи. Он вздохнул, выключил свет и вышел, плотно закрыв дверь. Сегодня было слишком много переживаний, он никак не мог отойти от потрясения. Мать с отцом подошли и спросили: — Ну как? — Он уснул, — ответил Тан Сянчжи и обратился к матери, — Мама, можно с тобой поговорить?