Любимчик (宠逆)

Это был лес. Су Цихэн бродил по нему, окружённый пышными зарослями зелёных деревьев, между которыми плавали густые хлопья белого тумана, и вдруг с ужасом обнаружил, что он уже не человек, а… кролик. Лапки увязают в липкой слякоти, он с удивлением вдыхает запахи прелой листвы и влажной почвы, переживая новый чудесный опыт. В следующее мгновение он стремглав кинулся бежать, словно инстинкт подсказал ему, что приближается источник опасности, и он должен немедленно найти норку и спрятаться. Но вдруг мелькнула тёмная тень, и свирепый лев преградил путь бедному животному. Кролик задрожал под напором исходящей от льва угрозы, мысленно прощаясь с жизнью, и выпученными глазами посмотрел на раскрытую пасть с торчащими клыками, из которой вырывалось зловонное дыхание плотоядного хищника. Кролик думал только о том, что вот сейчас он умрёт, а в гнезде остался детёныш. Таков закон природы, который никто не смеет нарушать: кролик пасётся в траве, лев охотится на кролика; в конце концов они все следуют вдоль одной большой пищевой цепочки, стареют, умирают, превращаются в прах, удобряя почву для будущих поколений, которые будут после них размножаться и выживать на этой земле — и так до бесконечности. Кролик сжался в ожидании своей судьбы, но лев только подошёл к нему, понюхал мягкую белую шкурку, лизнул вдоль спинки и… ушёл. Шершавый язык прошёлся по белой шёрстке как щётка, и это вовсе не было неприятно, скорее наоборот. Кролик широко раскрыл круглые глаза и прокричал почему-то человеческим голосом: — Подожди! Но лев не остановился. Др-рр… Др-рр… Др-рр… Почти одновременно с его криком во сне разразился трезвоном будильник. Он открыл глаза: вокруг стены комнаты, в окно заглядывает солнце Сиэтла, и не видно никакого леса. Су Цихэн закрыл лицо ладонью, чувствуя себя Чжуан Чжоу из известной притчи (притча о сне, в котором Чжуан Чжоу видел себя мотыльком, а после пробуждения размышлял, не является ли он мотыльком, которому снится, что он Чжуан Чжоу, или наоборот; образное значение: пустые сомнения, разбиваемые действительностью — п.п.). Из-за двери раздался крик: — Дядя! Дядя! Подъём! А то солнце задницу поджарит! — Ладно, сейчас, — ответил Су Цихэн. За окном, совсем рядом, прекрасный парк. Хотя их жилище находится далековато от города и сообщение не очень удобное, он считал, что ему очень повезло снять часть дома у весьма приветливых хозяев — они дружно проживали под одной крышей с супружеской парой китайских иммигрантов. Су Цихэн умылся и вышел из ванной. Позади неожиданно возник молодой парень, на спине которого сидел Сяо Си, и воскликнул по-английски: — Су, я голоден! И Сяо Си повторил следом за ним, тоже по-английски: — Дядя, я голоден! Привычная утренняя картина, Су Цихэн с улыбкой ответил: — Сейчас, сейчас, что приготовить? Су Цихэн добродушно отпихнул молодёжь и прошёл в кухню. Сяо Си уже десять лет и хотя он выглядит довольно худеньким, весит достаточно, а молодой парень… вернее, не парень, а скорее юноша, не считает это за тяжесть и обращается с ним как с маленьким. — Кашу с морскими гребешками! Несмотря на то, что юноша скорее всего был американцем, но неожиданно любил китайскую кухню, видимо, приёмные родители-китайцы приучили. — А ты, Сяо Си, что будешь? — Я буду то же, что брат Уэльс! Су Цихэн поймал его за нос и потрепал. Он знал, что Сяо Си не интересуют каши, он просто не хотел слишком утруждать дядю с готовкой, а с другой стороны проявлял внимание к предпочтениям Уэльса. Прошло почти четыре года. Едва только приехав, он подал заявление на обучение вместе с ребёнком за границей. Сначала они вдвоём почти год ходили на занятия в языковую школу, после этого Су Цихэн поступил в институт, чтобы продлить срок пребывания в стране. Домовладелец и его супруга были людьми в возрасте, и будучи бездетными, решили взять на воспитание ребёнка. Их приёмный сын Уэльс был вполне стандартным американцем. Когда Су Цихэн впервые увидел его, он был четырнадцатилетним подростком, светловолосым, с необыкновенными зеленовато-голубыми глазами, очень красивым. Потрясённый Сяо Си даже спросил: — Брат, ты ангел? Видимо, он интуитивно попал в правильную точку, и отношения обоих детей сразу наладились. К сожалению, годы не щадят человека, Уэльсу исполнилось восемнадцать лет. Гены роста у американцев поистине ужасающие, прежний белокурый ангел с бирюзовыми как море глазами теперь… вытянулся в длину, оброс крепкими мышцами, короче говоря, из нуля превратился в единицу. Однажды Су Цихэн стал свидетелем их игр на воде, когда они купались, и расшалившийся Сяо Си сдёрнул с Уэльса плавки, так вот, эту штуку у него… петухом назвать язык не повернётся, это какая-то гигантская птица Рух, расправившая крылья, целый дракон, летящий в небе. Су Цихэн грешным делом полагал, что уж его-то природа не обидела, но у парня были такие габариты, что ему невольно захотелось посетовать: «Ну почему мир так несправедлив! Кто мне скажет, почему?» Он сварил кашу, сделал сырные фрикадельки и подал их с листьями салата и варёными яйцами. Сяо Си всё делал хорошо, только яйца чистить не умел, вечно усеивая стол яичной скорлупой. Но с тех пор, как в их жизни появился Уэльс, эта проблема была решена. Напрасно Су Цихэн останавливал юношу, настаивая на том, что ребёнка нужно приучать справляться самому, Уэльс чистил для Сяо Си яйца, а всегда и во всём самостоятельный Сяо Си в этом вопросе странным образом предпочитал зависеть от Уэльса. Видимо, это судьба, что тут скажешь. Кроме этого Уэльс играл с Сяо Си, учил его английскому языку, делал с ним уроки… Семья домовладельцев с теплотой отнеслась к дяде и племяннику, поэтому, когда супруги захотели отправиться в путешествие на полгода, Су Цихэн в знак благодарности принял на себя обязанности главы семьи и стал заботиться и о племяннике, и о его великовозрастном друге. Он неплохо устроился в жизни. У него были хорошие заработки перед отъездом, плюс страховка сестры, он старался много не тратить, так что на жизнь им вполне хватало. Он уже обговаривал с Лу Синьчжи вопрос о выплате неустойки, спустя некоторое время адвокат сообщил ему, что Тан Сянси боится, что Су Цихэну не хватит денег на то, чтобы содержать ребёнка, поэтому вопрос о неустойке он отложил до будущих времён, когда ребёнок вырастет. Вырастет до какого возраста? До десяти лет? Пятнадцати, двадцати? Теперь эта неустойка повисла как дамоклов меч над его головой, и неизвестно, когда этот меч опустится на его шею. Су Цихэн жил в постоянном беспокойстве, но не мог отрицать, что главное для него — это жизнь Сяо Си, поэтому деньги на еду, одежду, транспорт он мог экономить только на себе. Чтобы рассчитаться с будущими выплатами, он поступил в институт на программиста, потихоньку вернулся к прежнему занятию, даже из Тайваня иногда получал заказы, с трудом балансируя между доходами и расходами. Так и жил. Они позавтракали втроём, потом Уэльс сел в машину и повёз Сяо Си в школу. Лекции у Су Цихэна были позже, поэтому он остался дома и занялся домашними делами. У него уже выработалась привычка напевать, когда он что-то делал, иногда он под своё мурлыканье мечтал о необыкновенных путешествиях, но чаще вспоминал маэстро Цуй Хэчена и других, и конечно же… вспоминал ещё одного человека, и бо́льшая часть этих воспоминаний была о хорошем. Он вспоминал его лицемерную нежность, его благосклонность и их прежнюю близость. Обломки прежних чувств всё ещё хранились в его сердце, и он не избавлялся от них, более того, он опасался даже прикасаться к ним и приводить в порядок. Прошло почти четыре года, и в его сердце не было ненависти. Наверное, он был спокоен, потому что он ушёл и не собирался возвращаться. Хорошо, что он не жил старыми обидами. Закончив уборку, Су Цихэн взял сумку и вышел. Сиэтл расположен на севере Соединённых Штатов, и осень здесь ничем не отличается от зимы на Тайване. Он оделся в тёплую куртку и повязал тёплый шарф, закутав рот и нос. Но когда он запер дверь и повернулся, вокруг неожиданно исчезли все звуки. Замерев от испуга, Су Цихэн смотрел на одинокую фигуру мужчины; Тан Сянси, одетый в длинное, до колен шерстяное пальто, гордо и безмолвно стоял на осеннем ветру, как будто его появление здесь само собой разумелось. Мужество отказало Су Цихэну, его охватила дрожь. Спустя четыре года мужчина казался похудевшим, на лице явно отражались следы пережитых невзгод; он смотрел глубоким взглядом, глубоким, как болото, неумолимо затягивающее в свою глубину. Раньше такой взгляд казался жестоким и не предвещал ничего хорошего, но сейчас мужчина выглядел тихим и даже несколько уставшим. Он казался таким далёким, как будто между ними пролегли тысячи миль пути по неприступным горам и бурным рекам. Никто не произнёс ни слова, казалось, всё замерло, пока донёсшийся издалека гудок электрички не вернул Су Цихэна в реальность. Он не знал, чего ему ждать от мужчины. Поначалу он думал, что Тан Сянси не станет его разыскивать, потому что это повлечёт за собой череду неприятностей, прежде всего для семьи Тан. Он уже понял, что биологический отец ребёнка совсем в нём не заинтересован и никогда не будет участвовать в том цирке, что затеял Тан Сянси. Немного позже он заметил, что за ним кто-то наблюдает, и какое-то время жил в страхе, но за наблюдением не последовало никаких действий, и Су Цихэн успокоился. Он предположил, что Тан Сянси просто беспокоится о ребёнке, всё ли у того хорошо. И только сейчас, когда мужчина вдруг объявился, Су Цихэн задним числом понял, насколько он был глуп и наивен: Таны никогда не отпустят его. Что было бы, если бы его нашли раньше? Мир не так велик, каким кажется, найти его — всего лишь вопрос времени; если только он незаконным путём не изменит свою личность и не станет жить по фальшивым документам, результат всегда будет один и тот же. — Ты… — наконец проговорил Су Цихэн. Неожиданно мужчина шагнул к нему. Позади была только что запертая дверь, и Су Цихэн приказал себе быть сильным и приготовиться твёрдо отвечать, если ему сейчас предъявят иск… Но эффект неожиданности оказался слишком велик, бессвязные мысли метались в голове, он так и не смог собраться с духом. Тан Сянси остановился в трёх шагах от него, и молодой человек почувствовал идущий от него запах табака. В своём чёрном пальто мужчина был похож на саму смерть, не хватало только косы на плече. Тан Сянси поднял руку, и Су Цихэн подсознательно дёрнулся, ожидая пощёчины, но за этим жестом не последовало боли. Мужчина просто слегка дотронулся до его щеки, а потом повернулся и не сказав ни слова ушёл. *** После инцидента с Тан Цью Тан Сянси имел долгий разговор с Тан Сянчжи. Когда старший брат обнаружил в его ящике кучу фотографий Су Цихэна, он спросил: — Брат, ты любишь этого человека? Тан Сянси ответил: — Нет. Никто никогда не мог понять, насколько упёртый характер у Тан Сянси, и в деле Тан Цью он особенно упрямо отрицал свою вину. Тогда Тан Сян’юй решил обратиться к последнему средству убеждения: он достал фамильный посох. Он был вырезан из натурального дерева, увенчан головой дракона, в глазах которого тускло поблёскивали обсидианы; передаваемый из поколения в поколение, он был отполирован множеством рук. Пять поколений мужчины семьи Тан боролись за право обладания этим посохом. Принимая удары посоха перед табличками с именами предков, Тан Сянси думал: «Зачем я столько лет трудился, чтобы в конце концов оказаться таким неудачником?» Палка с ритмичными глухими ударами падала на спину Тан Сянси, чему была свидетелем вся семья. Лоу Ин злилась и тревожилась: — Мой сын болен, а ты так бьёшь его… Тан Сян’юй: — Как только он признает свою вину, я прекращу. Но Тан Сянси так и не признал. Пусть лучше с него шкуру спустят; посреди экзекуции он даже рассмеялся, безумно и болезненно. Все пришли в ужас, а он, обливаясь холодным потом, сквозь зубы спросил у матери: — Мама, ты ещё помнишь тот новый год, который наша семья праздновала на кухне? Лоу Ин оцепенела. — Жизнь! Моя вина лишь в том, что я боролся за свою жизнь до последнего вздоха, разве это преступление? Разве я виноват? Он повторил её реплику из фильма и снова спросил у всех присутствующих: — Разве я виноват? Никто не ответил, и только Тан Сянчжи выступил вперёд: — Ты виноват. Тан Сянси широко распахнул глаза, глядя на любимого старшего брата, перед которым он преклонялся с детства, за которым готов был следовать куда угодно. Никогда в жизни его брат не смотрел на него… с такой безысходностью. — Никто не забыл то время, именно поэтому у нас сейчас есть «Небесное шоу» и «Тан — созвездие талантов», но кровные узы важнее того последнего вздоха. Посмотри на таблички предков, какой горестный финал имели противоречия между предыдущими поколениями Танов, неужели ты хочешь повторить их ошибки? Из трёх предков поколения Юань один был вычеркнут из родовой книги, *а один из поколения Ци умер в тюрьме. Тан Сянчжи очень неглупый человек, когда он что-то говорит, то всегда обдумывает каждое слово. Естественно, он понимал скрытый смысл поступка брата и был очень им огорчён, но гораздо в бо́льшей степени он винил себя в том, что произошло с Сяо Цью. (*По традиции практически каждая семья в Китае вела родовую книгу, куда вписывались имена всех членов семьи; удаление имени человека из родовой книги считалось тягчайшим наказанием, это означало, что человек какими-то поступками или преступлениями опозорил семью. В этой книге также была таблица соответствия имён, которые должны получать сыновья. Сорок поколений, и каждому в соответствие поставлен иероглиф. После того как подойдут к концу жизни сорока поколений, имена снова начинаются с первого — я уже писала об этом в сноске к главе 1 этой части. Также в китайских семьях распространена традиция называть друг друга не по именам, а по родственным «званиям»: брат, сестра, дядя, тётя, сын, жена и т.п. В свете этих традиций требование героев BL-новелл «назови меня мужем» приобретает иной смысл и оттенок. Это не желание актива утвердить свою власть над пассивом, это желание утвердить свой статус близкого человека для конкретной персоны, обозначить их отношения как семейные. Ещё более интимный характер приобретает называние человека по имени, это вообще для китайцев сакральное действо, потому что имя человека — это его запрограммированная судьба и оберег от злых духов. Прозвучавшее из уст недоброжелательно настроенного человека оно может призвать беды и несчастья на голову того, чьё имя названо. Когда семья многочисленна, часто присваивают номера: шестой брат (или просто «шестой»), пятая сестра; третья невестка и т.д. — просто для того, чтобы лишний раз не называть имя человека. Впрочем, в настоящее время эти традиции уже не так строго соблюдаются, также, как и родовые книги уже ведутся не во всякой семье — подчёркиваю, на материковой части Китая. В Тайване все традиции и суеверия сохранились глубже, потому что этот остров остался вдали от катаклизмов культурной революции. Поэтому в описываемой семье Тан придерживаются именно старых традиций — п.п.). Обычно он говорил медленно, но сейчас его голос звучал мощно и убедительно: — Я плохо наставлял моего младшего брата, невозможно быть старшим братом, будучи таким безответственным. Только тот муж, который может навести порядок в своей семье, способен управлять государством. Я не справился с порядком в своей семье, что же говорить об управлении компанией? Я добровольно покидаю свой пост в группе принятия решений, я отказываюсь от права вмешиваться в большие и малые дела семьи Тан. Никто не ожидал, что он сделает такое заявление, все были потрясены, особенно Тан Сянси. Его глаза покраснели от подступивших слёз, он громко крикнул: — Брат! Тан Сянчжи вздохнул и уже с прежней нежностью посмотрел на младшего брата: — Ты не признаёшь свою вину, значит, кто-то должен взять твою вину на себя. Это всё началось из-за меня, значит, мне и заканчивать. Губы Тан Сянси дрожали, от потрясения он потерял дар речи. Он вспомнил, как, бывало, в детстве он набедокурит и не сознаётся, а старший брат никогда не отказывался от ответственности и вместе с ним разделял наказание, а порой даже брал его вину на себя — как же он мог забыть? Старший брат обратил к младшему успокаивающую улыбку, а потом повернулся к родителям: — Вы хотели, чтобы я хорошо подумал, и я всё обдумал. Откровенно говоря, за все эти годы я устал бороться за этот самый последний вздох. Я намерен уехать вместе с ШаньШань в Швейцарию и воспитывать ребёнка в просвещённой стране, и заодно поправить своё здоровье. Когда он упомянул о здоровье, никто ничего не спросил, все знали о недуге Тан Сянчжи. Тан Сян’юй больше не бил кузена, но Тан Сянси неожиданно рухнул на пол в изнеможении. Если всё так закончилось, зачем тогда он изначально всё это затеял? Он посмотрел на рыдающую мать, на потерянного отца. Племянник ещё маленький, и пока не понимает ситуации, но спустя 10-20 лет, когда узнает о том, что сегодня произошло — не возненавидит ли он своего дядю за то, что тот лишил его хорошей стартовой точки? Так же, как тогда, за тем новогодним столом, они… нет, только он один так обижался и ненавидел. Тан Сянси потянулся рукой, ухватился за фамильный посох и мгновенно сознался: — Я виноват. В его львиных глазах таились слёзы, он действительно признавал свою вину, но это уже никого не волновало.