Любимчик (宠逆)

Потом Тан Сян’юй, конечно, уговаривал Тан Сянчжи остаться, но тот уже принял решение; обычно мягкий человек стал твёрдым как скала, которую с места не сдвинешь. Он очень быстро принял решение и в некотором смысле оно было подобно решению хирурга остановить кровотечение. Семейный свод правил гласил, что тот, кто нанёс ущерб репутации семьи или существенно навредил кому-то из её членов, может быть исключён из родовой книги. В предыдущих поколениях уже были подобные примеры, и он не хотел, чтобы его младшего брата постигла такая участь. Тан Сянчжи знал, что брат только внешне демонстрирует пренебрежение, но на самом деле дорожит честью семьи, заботится о процветании клана. Прежде, чем прибегнуть к этому последнему средству, он долго разговаривал с женой, потом советовался с родителями. Это категорическое заявление далось ему не без сожалений, ведь столько лет потрачено на завоевание определённого положения в семейном бизнесе, и вот так разом отказаться от всего было непросто. Но после официального заявления он неожиданно почувствовал, что с души свалился огромный камень. Он вдруг ощутил такую лёгкость и беззаботность, что даже приступы затруднённого дыхания прекратились. Всё оказалось так просто. Тан Сянчжи успокоился, а вот Тан Сянси впал в глубокую растерянность. Не только из-за этого дела, ведь в течение многих лет он совершал ради старшего брата множество грязных поступков. Ему было плевать на себя, благородный муж отдаст жизнь за того, кто его ценит — и он был готов умереть за старшего брата. Но, как оказалось, брат его об этом не просил, ему это было не нужно. Вся семья говорила, что он виноват, но это не имело значения, и только единственный Тан Сянчжи, отвергнувший его жертву, оказался способен разрушить всё то, за что так упорно держался Тан Сянси. Но отвергая его грязный поступок, старший брат по-прежнему защищал его — так же, как в детстве. Семейный кодекс — это не шутки. Тан Сянси пролежал в постели три дня, прежде чем ему немного полегчало. Придя в себя, он хотел отправиться в компанию на работу, но Лоу Ин остановила его: — Совет директоров постановил временно аннулировать твою должность. Ошеломлённый Тан Сянси глупо спросил: — Почему? — Тебя нужно лечить. Лоу Ин достала его медицинскую карту. Воспользовавшись его удостоверением личности и печатью, она, как его доверенное лицо, подала заявление. Конечно, это был подлог, но в данном случае это был единственно возможный выход. — Тяжелейшая депрессия, иссушающая тоска… Ты лучше меня знаешь, каково твоё состояние. Больному сердцу нужен целитель… Казалось, она приняла очень непростое для себя решение, когда продолжила: — Найди его. О «нём» она узнала от старшего сына. «Он» был единственным слабым местом в сердце Тан Сянси. Её сын отрезал «его» заживо и не перебинтовал, оставив рану гноиться, превращаться в незаживающую язву, наказывая так своё тело и душу. Тан Сянси, как и прежде, ответил: — Нет. Лоу Ин взорвалась: — Ты что, окончательно спятил?! — Да, я спятил! — Тан Сянси впервые повысил голос на мать, — Я сходил с ума после того, как отпустил его, а вам всем наоборот, только полегчало, а теперь каждый из вас корчит из себя хорошего человека — да мне на хрен не сдалось это ваше великодушие! Теперь я должен снова найти его… А что потом? Тебе не важно, что твой сын — гей? Тебе не захочется засунуть меня обратно в свою утробу, чтобы я там задохнулся? Почему бы тебе не сделать это?! Побледневшая Лоу Ин слушала его, тяжело дыша. Послушание старшего сына дало ей повод считать свой метод воспитания правильным, однако второй сын нанёс безжалостный удар по её уверенности в своей правоте. Она старалась воспитывать детей в соответствии с их способностями, но память о старых обидах помимо её воли перешла на следующее поколение. Один всеми силами стремился к достижениям, другой точно так же рвался к победе, но впал в крайности. Будучи матерью более сорока лет, она впервые почувствовала своё бессилие и сказала: — Ты прав, это моя вина. Её вина в том, что вражда предыдущих поколений легла на двоих… нет, на троих её детей. Сян’ай не хотела выходить замуж за богатого, но выбора у неё не было; старший сын только после того, как заявил, что бросает всё и уезжает, признался ей: — На самом деле, меня никогда не интересовал бизнес, если бы было возможно, я предпочёл бы провести остаток дней в путешествиях, чтобы увидеть всю красоту мира. Только сейчас, задним числом, Лоу Ин с удивлением узнала, что её старший сын, оказывается, хотел стать фотографом. Казалось бы, у её детей было всё, им не приходилось испытывать недостатка ни в чём, но у них не было возможности реализовать себя как личности, они могли только следовать по выбранному не ими пути. Ребёнок не должен быть придатком своих родителей, не обязан быть инструментом для их хвастовства. С того момента, как врач перерезает пуповину, все дети становятся отдельными, независимыми индивидуумами. У них есть родственные чувства, но наряду с этим может быть совсем другое будущее развитие. Неожиданно Лоу Ин спросила: — Ты мечтал о чём-нибудь? Вопрос поставил Тан Сянси в тупик. Его мечты… Когда-то он в насмешку сказал Су Цихэну, что человек без мечты подобен дохлой рыбе, но разве он сам не такой же? Без продыху работает в компании, реализуя мечты других, но никогда не задумывался о том, что же нужно ему самому, чего он хочет. Сунь Вэнчу говорил, что у него в душе пустота, что он не понимает простых человеческих радостей в жизни… Но в его возрасте у него уже не осталось ни сил, ни желания мечтать. Лоу Ин: — «Небесное шоу» и «Тан — созвездие талантов» по-прежнему твои, но тебе нужен отдых… Мы с отцом возили вас в разные места, но это всё были наши с ним желания, чтобы вы там побывали. Было бы хорошо, если бы ты сам почувствовал, чего ты хочешь, даже если… это просто какой-нибудь пустяк. В настоящий момент это максимум, что она может сделать как мать. Конечно, она может и должна постараться ещё больше, но… на это неизбежно потребуется время. Она не станет отвергать сына только потому, что такого не может происходить в их семье. Лоу Ин уже собиралась уходить, когда Тан Сянси неожиданно сказал: — Когда-то… я хотел попробовать себя в актёрской профессии. Поэтому он в прошлом несколько раз выступал в качестве дублёра. Можно сказать, что это было чистое увлечение, он даже частенько выступал в спектаклях вместе с Сяо Бири. Лоу Ин улыбнулась: — Когда я была актрисой, это было самое счастливое время в моей жизни. Я никогда не раскаивалась, что пошла в эту профессию, мне жаль, что я не дала тебе почувствовать это счастье. Вот чему мне действительно надо было тебя научить. *** Тан Сянчжи уехал с женой и ребёнком в Швейцарию, рассчитывая сначала отдохнуть там, а потом отправиться в большое путешествие. Тан Сянси больше не работал и стал самым праздным человеком в семье Тан. Даже Тан Цью, этот мелкий оболтус, и то был занят больше него — он стал работать в фирме своего друга, у них роман (?); ещё и гордится тем, что он гей. Он всю жизнь подавлял свои влечения, а этот нахал одной фразой перевернул всё вверх дном и доволен. Как же всё плохо. А главное, он никак не мог выбросить «его» из головы. Тан Сянси по-прежнему периодически получал известия из Америки. Изначально поиски и слежка проводились якобы для того, чтобы удостовериться, что с ребёнком всё в порядке, но его дальнейшие распоряжения превратили слежку в наблюдение за жизнью кролика. Вот, например, кадр, где тот посреди улицы откусывает гамбургер. Вероятно, в том, что он в любой момент выглядел очень фотогенично, сказывалась актёрская подготовка: обычную булку с котлетой он поедал так, будто это был шедевр мировой кулинарии, и при этом совершенно незабываемо облизывал пальцы. Его туго набитые щёки выглядели невероятно мило; от одного взгляда, как он облизывает пальцы после картошки-фри, пах Тан Сянси занялся огнём, и моментально возникла эрекция. Такая реакция у него бывала нередко, за последние три года Тан Сянси привык к этому. Сейчас уже довольно поздно, дело к ночи. Тан Сянси устроился в кровати поудобнее и поглядывая на фотографию в одной руке, другой стянул трусы и достал восставший член, опутанный кровеносными сосудами. Достаточно совсем немного потереть — и он становится твёрдым как железо, фиолетовые вены раздуваются, наливаются кровью и начинают пульсировать. Он обхватил головку покрепче, закрыл глаза и представил, что парень на фотографии облизывает не свои пальцы, а его хер. Парень отлично отсасывает, его ловкий, мягкий и влажный язычок так сладко вылизывает венечную бороздку, щекочет кончиком уретру; он помогает себе рукой, оглаживая ноющий от истомы ствол. Рот как будто пытается высосать из члена молоко, а главное, внутри так жарко, слизистая оболочка такая нежная… а в его задней дырке ещё слаще, она всеми своими складочками присасывается к члену, обволакивает, затягивает… Если бы он был верующим, для него это был бы кратчайший путь в Ад. Он расслабленно развалился на постели, как делал все эти годы, чтобы дать себе освобождение; член обжигал ладонь, в воздухе резко запа́хло похотью, мышцы распирало от возбуждения, по телу струился пот. Куда-то улетучилась вся депрессия, и вскоре струя спермы вылетела, как столб кипятка из гейзера, и забрызгала даже лицо парня на фотографии. Грудь Тан Сянси вздымалась от бурного дыхания, он растерянно подумал: «Это и есть любовь?» Он стёр мутные капли с фотографии, и в этом поглаживании была и извращённая непристойность, и невыразимая нежность. …… По примеру старшего брата Тан Сянси решил тоже отправиться в путешествие. Просто так, без путеводителя, без определённой цели, как перекати-поле — за полгода он превратился в бродягу. Тан Сянси строго контролировал расходы на питание и никому не рассказывал, что он из богатой семьи. Он знакомился с другими туристами, увлечёнными путешествиями; с рюкзаками они шли от одной остановки до другой, чтобы посмотреть на горы, на море, на живописные места, посмотреть на мир и на себя в нём. И только один Тан Сянси не мог сказать, для чего он путешествует. Один из попутчиков со смехом предположил: — Тебя, наверно, бросила девушка, и ты путешествуешь, чтобы её забыть, да? Тан Сянси ничего не ответил. Обветренный и постаревший, он возвращался из очередной поездки в Тайвань, но единственное место в его сердце по-прежнему пустовало. Он не выдерживал и двух дней и снова собирал вещи, и так повторялось много-много раз… но за целый год он так и не съездил к своей «зазнобе». Он был похож на агонизирующее существо, которое ищет место, где можно спокойно умереть. С того раза, как он отправился в Сирию, Лоу Ин следила за всеми передвижениями своего сына. Потом он специально выискивал самые опасные места, словно хотел избавиться от жизни. Лоу Ин не на шутку опасалась, что его занесёт в сектор Газа, либо на секретную базу ИГИЛ. Страх за его жизнь истерзал женщину, она кричала: — Ты себе смерти ищешь, хочешь, чтобы мне прислали твою отрезанную голову?! Тан Сянси недовольно ворчал в ответ: — Успокойся, после смерти тоже есть жизнь. — Пощади сердце своей матери! — раненной медведицей ревела Лоу Ин в ответ. Она скоро заработает такое же нервное расстройство, как у сына. К счастью, её мучения закончились, когда сын вернулся из Пакистана. Тан Сянси казался обновлённым, в глазах уже не было прежней мёртвой пустоты, а когда Лоу Ин узнала, что он заказал билет в Сиэтл, она наконец-то перевела дух. Она смирилась и больше не злилась. Если найдётся кто-то, кто сможет остановить этого сумасшедшего ребёнка, неважно, будет это женщина или мужчина, пусть так и будет; живой сын лучше, чем мёртвый. Вот так Тан Сянси и оказался перед Су Цихэном. Чего молодой человек не знал, так это того, что мужчина за год странствий весь пропитался пылью и песком чужих дорог, что пуля задела его плечо, не попав в грудь невинной женщины. Он на своей спине донёс её до госпиталя. Тяжесть живого тела, тепло крови, стекающей на его спину, жгучая боль в раненой руке и долгий путь мученика. Пот застилал ему глаза, а умирающая женщина на плохом английском пробормотала слова благодарности и ещё что-то на арабском, чего он не понял. Он просто запомнил эти несколько слов на чужом языке и потом спросил у кого-то, что они означают. Ему перевели: «Да благословит вас Аллах всем счастьем этого мира». Тан Сянси заплакал, легко сказать, но где оно, это счастье? С тех пор, как он появился на свет с плачем ребёнка, ещё не познавшего мира, в который он попал, он ни разу не плакал, но в этот момент его накрыло сожалениями о том, что в этом мире так много конфликтов, о том, что он не успел прийти на помощь всем безвинно погибшим; он плакал, сожалея обо всех возможностях, которые он получал от жизни в огромных количествах, но которые благополучно просрал… И раскаивался в своей гордыне, не оставившей в его душе никакого места для благодарности и сострадания. В номере полуразрушенного отеля он плакал в одиночестве; никто не видел его слёз, и он смог наконец освободиться. Он вспоминал Су Цихэна, каким благостным и чистым тот выглядел в японском храме, когда благодарил Бога за всё, что ему дано в этом мире и как он ценил всё, неважно, хорошее или плохое; в то время как он своей несправедливостью вредил всем и самому себе, а теперь загнал себя в глубокую пропасть, из которой не может выбраться. Он пропал на целый год, как ребёнок, совершивший серьёзный проступок, и не смеющий вернуться домой. Теперь он, наконец, решился открыто взглянуть в лицо своим проблемам и в течение оставшейся жизни найти истинный смысл своего путешествия.